– А как накапливают бедняки на свадьбы?

– Потихоньку покупают золото...

В гостиницу ехали вчетвером: Лена Трофимова, Игорь Чубайс, тот самый профессор с большим фотоальбомом и я. Сил не было, но загадочность храма сикхов победила. Мы изложили профессору желание осмотреть храм возле гостиницы, и он тут же активизировался, несмотря на большое количество выпитого. Начал командовать водителем, остановился перед странным забором и пошел договариваться, чтобы нас пустили на экскурсию.

Храм был закрыт и неосвещен, хотя до этого работал круглые сутки. Втроем мы двинулись через ограду. У входа стояла очаровательная пухленькая девушка в форме охранницы.

Она сказала, что, к сожалению, ночью может показать нам храм только сбоку, потому что главные ворота заперты. Мы двинулись за ней во двор, там в темноте на одеялах размещались группки людей. Одни тихо разговаривали, другие – молились, третьи – что-то готовили и ели, четвертые – спали.

Справа стоял странный деревянный помост. Сначала показалось, что это многоэтажная телега, которую прицепят к чему-то и повезут. Но колес не было. А было несколько деревянных этажей, похожих на гигантские книжные полки. На этих полках плотными рядами сидели старухи в белом в позе лотоса. Пространства было ровно столько, что они могли только сидеть рядами, как мрачные белые птицы, высиживающие яйца.

Мы встретились глазами... в них не было ни беды, ни раздражения. Там темнела нечеловеческая усталость. Они не сознавали свое присутствие здесь ночью как проблему. Они просто не мыслили в этих категориях и отстраненно и безропотно доедали, доживали свою страшную одинокую карму.

– Почему они там сидят? – спросила я девушку в форме в надежде, что она расскажет что-то о специальном ритуале, о сборе на утренний праздник и еще о чем-нибудь, гуманизирующем картину.

– Они пришли сюда ночевать, – ответила девушка без всякой интонации.

Потом мне объяснили, что старухам холодно спать на асфальте и земле, и они заранее приходят занимать места на этом помосте, чтобы провести ночь в медитации, а утром получить бесплатную еду.

Мы карабкались по боковым ступеням храма, смотрели в глубокой ночи на его парадную часть. Почти ничего не видели, но не хотели огорчать очень старающуюся девушку. Тут меня осенило.

– Ребята, это не тот храм! Я видела тот из окна только фрагментами, но это не сикхи.

Девушка подтвердила, что храм буддистский. Мы изумленно переглянулись. Видимо, профессору-мусульманину сикхи были настолько несимпатичны, что он умудрился обвезти нас вокруг гостиницы и отправить совершенно в другой храм. А тьма была такая кромешная, что архитектурные особенности не различались. Вышли обескураженные, пытались дать девушке денег – отказалась. Глаза у нее сияли от того, что показала нам свой храм.

Лично я, даже будучи буддисткой, в этом храме не ощутила ничего, кроме пронзительной тоски от вида старух на деревянных ярусах. Собственно, и в азиатских дацанах я была пленена энергетикой, но не почувствовала «своими» круглоголовых монахов в синих халатах, презрительно и мрачно созерцающих меня узкими глазами.

Учитель сказал на это: «Чужой храм не должен сидеть на человеке как его платье. Должно быть комфортно в идее, а не в ее местном каменном воплощении».

До гостиницы оказалось не очень близко. Путь лежал по темной улице, заваленной спящими людьми. Некоторые молча сидели в темноте на остановках. Россиянину трудно осознать такой образ жизни, ведь даже российский бомж всегда находится в символическом пути куда-то.

Индийский нищий никуда специально не движется по горизонтали, он живет на асфальте и движется только по вертикали – к новому воплощению. Количество нищих в темноте на совершенно пустой улице пугало, мы с Леной жались к высокому, величественно плывущему Игорю и умирали от страха.

Я даже не взялась вести с Игорем дискуссию о старухах в многоярусной уличной ночлежке. О том, почему общество, пронизанное его любимыми патриархальными ценностями, вышвырнуло их на улицу. Ведь они не могли взяться из воздуха, каждая из них принадлежала к какому-то роду, клану и касте. Однако последним пристанищем для них оказался храмовой двор, в котором они сидя проводили целые ночи.

Ночная нью-делийская улица не подходила для краснобайства. Она была душная, липкая, напряженная. Город с одной стороны был опрокинут в сон, никаких машин с музыкой и людей с громкими разговорами. С другой – молчаливо и плавно обступал пешехода миром нищих. Если днем везде понатыканы красавцы полицейские, то ночью их нет как класса. Индийская ночь принадлежит нищим. Не зря Ранжана говорила:

– Вы никуда не должны ходить без меня.

Вдоль длинной белой стены забора мы подошли к храму сикхов. У входа в храмовой комплекс стоял строгий старик в черной чалме с мечом на поясе.

Мы поклонились, он кивнул и повел нас в огромную трапезную, где, сидя на полу, ели люди. Трапезная была архитектурно изящна, изумительно чиста и хорошо освещена. Мы поблагодарили и отказались, тогда старик показал, как пройти к службе, и оставил нас.

Сколько я ни пыталась рассказать спутникам, кто такие сикхи, с высоты когда-то сданного зачета по истории религий и более поздней индофилии, они меня не хотели или не могли слушать в экзальтированной атмосфере ночного храма.

Фойе представляло собой каменные комнаты без крыши с двух сторон от входа на порог храма. Порог выглядел как мостик над водоемом, в котором пожилая семейная пара мыла ноги, чтобы пойти молиться.