Эроп… Эроп… Каждый должен жить в своей земле. Кто где родился, тот на то и сгодился. А мне говорят: владей чужбиной. Чужбина есть чужбина. Хлеб там черств и горек. Кто никогда не ел своего хлеба со слезами… Исус, ты снег, выпадающий на мои натруженные руки. Ты падаешь сквозь дырявую крышу, а мне нечем заплатить за квартиру. И не на что купить на рынке шерсть, чтобы поставить заплаты на носки Царю и маленьким Царевнам.

Ко мне подходят придворные… послы… генералы… фрейлины… гофмейстерины… офицеры… арапчата… солдаты… сенные девушки… крестьяне в лаптях… рыбаки… наместники… первосвященники… волхвы. А, вот и волхвы!.. Какие маски вы надели. Как идет к вашим смуглым восточным лицам белый атлас и желтый шелк; как блестят ваши черные глаза в прорезях, усыпанных по ободу лазуритами; как горят на пальцах рубины лесной клубникой; а, вы в подарок мне привезли на слонах банки со смородиновым и малиновым вареньем — я больше всего смородиновое люблю. Ем на ночь, когда простуда и жар, вместе с медом, с горячим молоком, с крепким чаем с лимоном. А где лимоны?! Золотые лимоны с берегов Нила и Ганга, с кудрявых берегов Инда, с сонных берегов реки Итиль, где кувыркаются под Луною в ночной воде сомы и стерлядки, белуги и осетры толщиною с бревно?!.. Не надо мне хорезмских ковров; не надо пянджикентской бирюзы; и чеканки из Дербента мне тоже не надо. Я неприхотливая Царица. Я ко всему привыкла. У меня жар, и я хочу чаю. Простого чаю, как пьют у нас в Рус, из чашки, налитой в накат, и чтобы поставили рядом розеточку с вареньем… люблю и яблочное, из Райских яблочек, и из розовых лепестков, изысканное… его любила персидская княжна, а ее атаман, супротив меня восстание поднявший, бросил безжалостно в реку Итиль… А я атамана приказала казнить. Рядом с храмом, выстроенным в честь Васьки Блаженного, городского сумасшедшего. Васька жил-жил и не мыслил никогда, что в его честь собор возвездут. А ведь возвели. Я приказала. А когда сложили его по камешку, я повелела зодчим глаза выколоть. Чтобы больше никогда… нигде… подобной красоты… не сотворили… только у меня в Царстве… только пред моими очами…

Ты слепая, Царица. Ты не видишь, куда ведут тебя солдаты, потерянную, со спутанной косой, с короной на растрепанной голове.

Это не солдаты! Это волхвы! Они ведут меня на вершину холма, где жгут неистовый костер и играют скрипки, много скрипок, арф и набл, и звенят в тимпаны, и бьют в бубны! Музыку исполняют в мою честь!

В честь Васьки Блаженного, дура. Вон он сидит, скрючив ноги, под заледенелым ракитовым кустом, ухмыляется.

Пустите меня! Мне еще царствовать!

Поцарствуешь еще. Поговори еще. Ну, шагай.

И штыками меня в спину.

А кто была твоя мать?! Ты помнишь?!

Помню. Моя мать была…

Поцелуй меня в щеку. Идем обедать. Великая трапеза. Вытирай рот салфеткой. На ней стихи. Начертаны цветным мелком. О Великая Царица, о, благословенна будь. Обозри любимы лица. Обозри печальный путь. Обозри века ужасны, где, в огне чужой печи… О, молчи. Молчи. Молчи.

Великие княгини возьмут тебя в Театр на торжественный спектакль. Пчелиное жужжанье люстр. Пылающие лампионы. Красивый балет. Ах нет, это опера, я перепутала. В опере ведь поют?.. Ты что, Царица, как Васька Юродивый. Совсем рехнулась. Из ума выжила. Седые космы висят, мотаются метелью. А на дыбу тебя?! А в застенок тебя?!.. А на плаху… На плаху я сама посылаю. Вождя разбойников в клетке везут. Лицо красно; распарено страхом смерти; орет, ревет как медведь, и руки-ноги в цепях, и когтями прутья рвет, и огнь и дым изрыгает. А я смеюсь заливисто. Потом как помрачнею. Брови сведу. Подступиться боятся. Трусят. В штаны накладут.

Не богиня… не гадина… не убийца… не прелюбодейка… чужого не возжелала… хлеб свой со слезами грызла, подмерзший, ледяной… и зачем только я еще жива… и отчего же мне не дадена золотая голова… Я бы гладила ее медные блики; золотые — ниткой — швы. Я б отбрасывала с лика пряди золотой травы. Что поешь, медведица?! Крепка железная клетка, Царица прокаженных, Владычица проклятых?!.. Что толстые прутья лапами трясешь… Выбежать на волю хочешь?!.. Я б ощупывала ночами гудящий золотой котел: вот она, корона, вот оно пламя, вот он, золотой престол. Вот она, золотая слава — по трактирам, на путях; вот они… Эй, ты!.. Долго еще тут будешь квакать!.. Кукарекать!.. Бедняжечка… бедолажечка… в клеточке везут… штыками в бока тыкают… ребро прободенное болит… из ладоней брусничный сок капает… А хорошо бруснику под водочку, Сергунька!.. Ох, хорошо, Ивашка… А еще лучше — кус селедки да шмат ржаного, да кольцо луку, да чтоб шарманщик заиграл «Разлуку».. Вот они… Вот они, стакашки, наливай да разбивай чашки… эх, отменно… закусить… р-раз в глотку… ее казнят, казнят за дело… а не путайся с Сатаною, не играй с ним в прятки, не заводи шашни….. вот они…

Вот они, скипетр и держава — в крепко сцепленных костях.

Накинь мантию на мой скелет. Пустые глазницы ясно глядят.

Теперь-то я все вижу. Вижу. Вижу.

— Эй! Пташка! Собирайся! Я сдержал слово! Теперь ты моя. На три дня, как и обещал!

— А почему не на всю оставшуюся жизнь, жадина?

Мадлен соскочила с кресла. Она спала. Опять спала. Зачем она спит днем? На ходу? Чуть присев, притулившись? Мадам будет бить ее за то, что она много спит.

— Куда мы идем сегодня?

Она потерла щеки ладонями. Расцарапала ладонь алмазиком, торчащим в мочке. Зевнула. Граф нетерпеливо дернул ее за руку.

— Не собирай сумку. Иди в чем есть.

— В чем мать родила?.. — хихикнула Мадлен.

— Я предпочел бы. Шутки в сторону. Я все тебе купил, что надо. Я не могу больше похищать тебя на час, на два. Я решил тебе кое-что подарить.

— Подарки! — взвизгнула Мадлен и повисла у графа на шее. — Я люблю подарки! Что ты мне подаришь?.. а я тебя за это поцелую… везде, везде…

— Я вывезу тебя в свет, — холодно сказал граф, обдавая ее кипятком взгляда. — Попробуй только там отчебучить номер. Веди себя прилично. Не кури. Не сори. Мороженое из ложки не прихлебывай. Канкан не танцуй. Посреди залы приема на паркет не ложись нагишом. Это высший свет Эроп. Это твои сны. Три дня ты будешь жить в своей мечте. Три дня. Это мой подарок.

— Три дня, — повторила Мадлен, как заводная игрушка, — три дня.

Она помолчала. Занавеси в будуаре отдувал ветер с берегов Зеленоглазой. На улице, под окном Веселого Дома, продавщица креветок кричала: «Отборные креветки!.. Самые лучшие!.. Свежайшие!.. Из лагуны!.. Цвета коралла!.. Вкуса амброзии!.. Купите, господин, купите, госпожа!.. Недорого!.. Пять монет!.. Райское наслаждение!..»