— Мадлен, поправь бретельку. Заправь под корсаж. Незаметно.

— А буфет здесь есть, у твоего короля?.. Хочу воды. Пить. И пирожное.

— Опять воды!.. Ты родом из пустыни. Я попрошу короля приказать подать тебе к столу ведро воды. Ты замучила меня! Это вечер у короля… а не ужин у мадам Лу с попугаями и «Вдовой Клико»..

Она, проходя мимо лакея, тупо и безрадостно стоящего с расписным подносом в руках, схватила стакан с лимонадом и залпом осушила.

— Ух!.. легче стало.

— Ты как на сенокосе. Зачем я тебя сюда взял.

Его глаза, кидая вокруг искры, торжествовали.

Никто не мог сравниться на балу с красотой его дамы.

Он победно оглядывался, ведя Мадлен под руку.

— Помни: ты герцогиня де Гиз, из обедневших де Гизов, если к тебе начнут приставать, кто ты да что. Родом из Лотарингии… поэтому небольшой акцент… Если будешь себя хорошо вести, деточка, — он притворно засюсюкал, — будешь допущена к ручке короля.

— Ты мне покажешь короля, Куто?..

— А как же. Сразу же. Его еще нет в зале. Его, как цукат, приберегают напоследок, чтобы воткнуть в верхушку торта.

Какое сумасшествие. Она сбежала из Воспитательного Дома; из Веселого Дома. Из какого Дома ей бежать в следующий раз? Нынче она в Королевском Доме: гостья. Из-под богатого белопенного кружевного наряда — юбки бьют по паркету роскошным прибоем — видны, мелькают носки грубо, вслепую позолоченных дешевых туфель, пошлых туфлишек из лавки старой перечницы Дюпле, купленных за пять монет. За пять монет можно пообедать на открытой террасе, под зонтами любого кафе на Холме Мучеников. Смотри, Мадлен, сквозь анфиладу: далеко, в призрачном мареве, накрыты столы, и на них заморская снедь — изюм из Индии, красная и черная икра из Гипербореи, моченая брусника в вазочках, похожих на бочонки, из Мангазеи, бастурма из Хивы. Вся земля кормит Королевский Дом; не слишком ли жирно будет? Король, король, а за что тебя казнили тогда?.. Ох, не спрашивай, красавица. Солгу, если отвечу, что не знаю. Знаю. Как же. Знаю наизусть. И ты знаешь. Зачем тогда спрашиваешь?

Дамы оглядывались на Мадлен. Она была безумно, преступно хороша. Так хороша не могла быть смертная женщина.

Как дрожали голые лилейные цветки плеч, высовываясь из режущей тело резинки корсажа; как гнулась по-лебяжьи высокая сильная шея, и жилы прорисовывались на ней, и как вспыхивали густым лихорадочным румянцем щеки и лоб, загорелые за лето на отмелях Зеленоглазой, и, Господи, как тонко Ты вырезал из карельской березы этот профиль; этот чуткий, с раздувающимися ноздрями, нос; эти тяжелые, как раковины, веки; и вот оно, безумье синих глаз, их великолепное юродство, их световые фонтаны и водопады, снопы искр, что мечут радужки: это не сапфиры, не аквамарины, это глаза, принадлежащие смертной женщине… бессмертной, прошу прощенья, вы ослышались. Не сотвори себе кумира, граф!.. Отстаньте. За один взгляд этих глаз я душу отдам.

Так мужик купился когда-то на синий, втягивающий взгляд Евы.

Мадлен кусала губы. Она перед выездом накрасила их помадой от Паломы, потом рассердилась и перчаткой всю помаду стерла. Кровь и так расцвечивала гранатовым соком ее прелестный рот с золотым пушком над верхней чуть вздернутой губой.

— Куто…

Она опиралась на его руку. Они шли по залу рука об руку, как муж и жена, отражаясь в навощенном, скрипящем под бальными туфлями паркете.

—.. скажи, что мне делать?.. Кому кланяться?.. Мне все кланяются, а я ничего не понимаю… а ты молчишь, как в рот воды набрал… пить хочу…

Граф придержал ее. Они остановились напротив двух оживленно беседующих дам. Одна старуха, с лорнетом. Ежеминутно приседала в реверансе, приветствуя идущих мимо. Складчатая, черепаховая высохшая шея, совиные кожаные круги вокруг глаз, седые брови, седые патлы, неумело закрученные в растрепанные букли. Другая — молодая. Одного возраста с Мадлен. Так и брызгала на графа и его спутницу черным соком вишневых ягод: ресницы не прикрывали, не спасали от огня, бьющего наотмашь из-под век, из-под сведенных собольих бровей, из-подо лба с гладко зачесанными на прямой пробор смоляными волосами — то ли византийская икона, то ли египетская блудница.

— Госпожи графини д’Эсте, Аннунциата и Розамунда, — поклонился граф старой и юной даме. — Госпожа герцогиня… де Гиз. Как выше здоровье, милая Аннунциата? Рад видеть вас в добром здравии на столь достойном приеме, среди высокородных особ. Род д’Эсте горит в веках, как факел. Кто подхватит наш факел? — Он со значением покосился на юную Розамунду. — Подыскали жениха несравненной невесте?..

— А что же вы, граф, приехали на бал без невесты? — томно протянула черноволосая лиска, вытянув носик по ветру. — Мы были от нее в восторге. Неужели вы ей изменили?

Быстрый взгляд на Мадлен.

Ни одна жилка не дрогнула на румяном лице Мадлен.

Она продолжала улыбаться. Невеста. Вот как. Отлично. Это меняет дело. Его взгляд говорит тебе, кричит, орет: это ничего не меняет! Дудки. Это меняет все. Сейчас она повернется и убежит. Взмахивая белым, снеговым, метельным шлейфом. Вздымая поземку кружев. Ты хочешь увидеть короля, Мадлен?! Короли бывают в сказке. На самом деле это маленький клоун. Шут. В колпаке с бубенцами. Он печально кивает головой и шепчет: скольких я зарезал, скольких отправил на плаху. И вот сошел с ума. И стал своим же собственным шутом.