Вот их глаза скрещиваются: коса находит на камень, душа находит душу. Зачем человеку тело, если его жизнь заключена, как у Кощея, далеко и недосягаемо — не в иголке, не в яйце, не в утке, не в колдовском сундуке, а гораздо дальше, за Венерой и Сатурном, за звездой Солнцем, расстрелянным рано поутру в снежных лесах, в белых полях?.. Генерал отдал приказ. Солдаты подчинились. Один взбунтовался. Его велели повесить. И дуло все равно нашло великую святую жизнь — кто нарисовал мишень на теле Рус, и злобные стрелки попали в десятку, в «яблочко»? Солдаты шли и шли в мертвых снегах, затылок в затылок, за рядом ряд, черной змеей тянулись, они защищали землю Рус, они плакали, вставляя в пулемет огненные ленты, наводя дальнобойные пушки и зенитки на синее небо. Солдаты, стойте грудью, умрите за Рус. Умрем! Все как один! В борьбе! Генерал, вы отдали последний приказ. Все патроны раздали. Перешли границу. Все офицеры надели ордена. Перекрестились.

Та жизнь, какой мы будем жить отныне на чужбине, — не жизнь.

Это не жизнь; наши девочки завернутся в меха и обмотаются драными тряпками; нацепят на шею жемчуга и всунут намозоленные ноги в деревянные сабо; наши мальчики, наша гордость и цвет наш, будут чистить и мыть машины ваших богачей, брюха ваших лошадей, лохмы ваших породистых собак. Они, девочки и мальчики наши, втиснут грудь в бурлацкую лямку, только не по обмелевшей реке они баржу потащат — жизнь на чужбине за собой поволокут, крестясь, плача, матерясь, проклиная ее, благословляя. И я, Великий Князь, единственный наследник престола земли Рус, так же благословлял и проклинал ее, мою жизнь.

И вот моя нежизнь внезапно стала жизнью.

Моя жизнь подошла к чужой жизни; взяла ее за руку; поцеловала руку в поклоне, как предписано этикетом; заговорила с ней.

И все, чем я жил, Господи Сил, — и упование о возвращении утраченного, и жажда отмщения, и молитва о всепрощении врагам моим, и святость наследования трона, и реликвии помраченной, но не убитой памяти, украшенной драгоценностями великих воспоминаний, — все озарилось солнечным синим взглядом, просветившим насквозь, простившим, утешившим, сказавшим: «Да будет воля Твоя».

Он кружил меня в вальсе, и его лицо светилось. Я впервые видела, чтобы светилось лицо человека.

Любила ли я графа? Да. Мне по-звериному, до крика, до боли желалось стать его женой. А у него была невеста. Холод ледяного слова — «невеста» — проникал мне в легкие через ноздри. Я вдыхала: «Невеста» — и жизнь замораживалась у меня внутри. И надо было прийти рыбаку с чугунной пешней, чтоб разбить лед лесного озера.

Я любила графа до слез. Противная влага заливала мне лицо, когда я думала о том, что он достанется другой. Я любила его как торт: съел кусок и хочется еще, а не дают, велят идти прочь или бить поклоны перед иконой, или спать, или пить пустой чай, без сладкого. Это не была любовь, но это она и была. Любовь многолика. Она — многоглавое чудовище. Корзина мандаринов — не один мандаринчик за пазухой. Зимой, на морозе, как летят душистые брызги из мандариновой корки…

Он кружил меня, глядя в мои глаза, и так мы летели по залу, привязанные за нитку вальса. Все мелькало передо мной. Сливалось в серебряную, муаровую ленту. Что сбиваетесь, музыканты?.. Моя рука на плече у незнакомца, его губы рядом с моими губами. Он говорит мне. Я слышу слова. Не понимаю.

Стены летят; люстры кренятся; вот страшным креном поворачивается гигантская люстра над нами, как тяжелая далекая Галактика, и летит ввысь и вбок, и падает, разбрызгивая звездные лучи, золото, молоко. Подарите мне Млечный Путь и зимнюю лунную ночь в старой усадьбе. В лесу. На обрыве над зальделой широкой рекой. Пусть вобьется в черноту колкий Орион. Пусть алмазный радужный Сириус играет на черной перчатке неба. Березы стоят, как бальные красавицы, в кружевах до пят, приседают в реверансе перед Царицей-Луной. И мы идем по лесу. Снег хрустит под ногами морковкой. Щеки щиплет мороз. Мы живые. Это жизнь. Неужели мы когда-нибудь ляжем в промерзлую землю под эти ели и сосны?.. около этой церковки, где сияет в серебряном окладе Богородица, похожая на меня… и ветер будет осыпать на могилы белые шматки снега с еловых лап… и мы больше не попробуем на зуб, не разгрызем горчайшие березовые почки — любимую еду зимующих зайцев, проворных белок… Возьми мою холодную руку. Согрей. Скажи мне что-нибудь.

Я никогда не расстанусь с тобой, красавица моя.

А я?!.. А я…

Не думай ни о чем. Вальсируй. Ты танцуешь прекрасно. Ты легкая и тоненькая, как зимняя березка. Я обнимаю тебя за белую кору. Я касаюсь твоих губ и пью из них сладкий березовый сок. Нас ждет горе и радость, и горя будет больше, чем радости. А я хочу дать тебе радость. Знаешь ли ты, кто ты?..

Нет. Не знаю. Меня заставили забыть.

А я помнил всегда, кто я. Я, благородный и голубокровный, поднимал лицо кверху на дне адских жаровен, в дыму строящихся домен, на волчьем морозе голодных скелетных бараков, во тьме каторжных рудников, во вьюге заполярных этапов, в лязге и криках и крови горячих цехов, и спрашивал Господа: Господи, скажи мне, будь милостив, — кто я? И Он отвечал. И я крестился и благодарил Его: спасибо, говори мне это всегда, чтобы я помнил.

Березка моя. Березка. Я тебя посадил. Я полил тебя слезами.

А выросла ты без меня.

Она не помнила, как дотанцевала вальс с незнакомым офицером, как гудела бальная круговерть. Все мелькало и неслось быстрее ветра перед глазами, перед бледным лицом. Человек, с которым она танцевала, отходил от нее, говорил с другими, снова настигал ее, шел к ней, приближался, и она видела его, идущего через весь сияющий зал.

Прожженная постельная плясунья. Графская собачонка. Золотая корова мадам Лу. Ты смущаешься?! Брось. Не опускай голову. Гляди прямо в глаза тому, кто перед тобой. Сейчас тебя отсюда уведут. Закутают в манто — за него тебя купили и пригвоздили к пружинам кровати. И ты не увидишь больше этого человека. Никогда в жизни.

А он шел к ней, тянул руки, и она вся вспыхивала ответной улыбкой, вся превращалась в улыбку, как зима ночью вся превращается в яркую — в черноте — звезду, и он хватал ее руки и с силой прижимал к груди, и снова увлекал танцевать — и они танцевали посреди раздавшейся, расступившейся под их вихрем толпы, и лилейные шеи и лебединые плечи и павлиньи головки и страусиные хвосты сникали и увядали под напором метельного танца, сыпавшего в лица и глаза снегом, засыпающим жизнь прежнюю, горе, ужас, тьму, слезы, — и они оба, только они, отражались в медовом паркете, в длинных итальянских зеркалах, и дамы ахали, прижимали платочки к губам, и веерами закрывались лица, а глаза, любопытные, хитрые, изумленные, негодующие, блестели из-за вееров — кто позволил им так распоясаться?!.. а кто она?.. неизвестно, ее привел на бал граф Анжуйский… у графа губа не дура… какая дикая бархотка у нее на шее!.. все мужчины выпучивают глаза только на нее… сам король приложился к ее ручонке, как к священному образу… мало ли кто кому понравится, нельзя так сразу… при всех… не выпускать ее из объятий… а вы знаете, госпожа принцесса Веймарская, кто эта красотка?.. это… шепот, сбивчивый, невнятный шепот… ужас… вздергиванье плечами… отвернуться… пойти прочь… позор… да вы что… как он смел… кто бы мог подумать… обман… он выдал ее за…