Мадлен и блестящий синеглазый офицер кружились в танце до изнеможения.

Он выпускал ее и подхватывал снова.

Мир померк для них. Остался только танец — один огромный, длиной в жизнь, танец, где они менялись местами и ролями — то он вел ее, нежно и бережно, склоняясь над ней, как лебедь над лебедицей; то она вела его, берегла, хранила и опекала, незримо целуя, беззвучно шепча молитву: защищу тебя, спасу тебя, сохраню, великая любовь моя. И танец сам вел их; танец повелевал им, как надо повернуться друг к другу, как невозможно прожить друг без друга, как ясно, что все, что дано им протанцевать вместе — это и есть их единственное и последнее счастье; и как важно поймать ноту, ступить в такт, слить тела и души, вдохнуть вместе музыку. Музыка! Единственная музыка! Ты мое последнее прибежище и путь мой. Звучи. Не умирай. Когда-нибудь я станцую последний танец под музыку любви: и придут звери дикие, и прилетят птицы небесные, и сядут ошую и одесную, чтобы лицезреть нас, танцующих вдвоем в возвращенном Раю.

И весь королевский бал закрутился в одну сплошную воронку вокруг них, и их танец вверг разодетых счастливых людей в пургу судьбы, в колесо сшибающихся жизней, и люди танцевали под катящимся колесом, и люди расступались, чтобы дать дорогу единой судьбе — для тех двоих, что неслись по залу в стремительном, пылающем, как костер в зимнем лесу, вальсе.

Он был сама любовь, мама. Ты знаешь, он так прижал меня к себе… и заговорил на языке Рус, и я все вспомнила. Все. Сразу. И тебя. И зиму. И ягоды в туеске жарким летом. И телегу. И коня. И Царский возок. И ту войну. Все, все вспомнила. А потом опять забыла. Как только он отпустил меня. Выпустил птицу.

Я не хочу лететь без тебя!

«Ты никуда не полетишь без меня.»

Мама, мне больно. Я не хочу жизни без него. Зачем люди живут на земле?

Для любви, доченька. Для любви, которая есть Бог.

Мама, мы с ним будем вместе?!..

Доченька, какая зима в небесах… как холодно… какие ледяные звезды сыплются мне в ладони, застревают в простоволосой моей голове…

Манто протащить по паркету. Скорее! Ее тянут за локоть. Стаскивают по лестнице чуть ли не за волосы. Грубо вталкивают в машину.

Шуршанье шин по осеннему мокрому асфальту. Смешливый взгляд курящего шофера. Бешеные глаза графа.

— Рю де ла Тур, одиннадцать!

Не вцепляйся в меня пальцами. Оставишь синяки.

— Ты издевалась надо мной! Я дурак!

Ну, дурак так дурак. Ничего не попишешь.

Молчание. Тяжелое, грозное, чугунное. Молчание — чугунный лом, разбивающий лед замерзшей любви.

Пустой, безлюдный графский особняк за чугунной решеткой. Выломать чугунное копье и всадить ей в сердце. Да у нее же сердца нет, это всякому ясно.

— Курва! Зачем я связался с тобой!

Развяжись. Или обрежь веревку ножом. У тебя есть нож? Дать тебе?

Она вспомнила нож, тесак для резки хлеба, украденный с прогорклой кухни в Воспитательном Доме.

Он бросил ее на диван. Пружины зазвенели. Подошел и дал ей пощечину, зазвеневшую в пустой гостиной, как жесть звенит о жесть на морозе.

— Пустая кукла! Вертихвостка! Я думал, у тебя за красотой таится великая душа! Думал, что ты… в Веселом Доме… просто… судьба… несчастье… сложилось… а ты… потому, что ты без других не можешь! Ты не можешь только со мной! Тебе надо вертихвостничать еще и еще! Тебе надо при мне… при живом мне… твоем любовнике!.. при мне… графе Анжуйском!.. кочевряжиться… заводить шашни прямо у меня на глазах! Ты!.. золотой сундук, доверху набитый дрянью… старым тряпьем, для старьевщика… гнильем… очистками… чужими окурками… И я входил в эту скверну, чтобы любить ее… я пытался ее очистить собою!.. Облагородить!.. А ты просто собака! Подзаборная собака! С грязными оческами свалявшейся шерсти! С брюхом в измызганных сосцах! Слюна капает с твоих зубов! Ты машешь хвостом, чтобы тебе кинули подачку!.. Чтобы не сдохнуть с голоду… Ты!.. ты настоящая…

Грубое, жесткое ругательство хлестнуло ее по лицу, вырвавшись с силой из его перекошенных, дрожащих губ.

Бей, бей меня. Изо всех сил. Руби. Наотмашь. Плетью. Стулом. Ремнем. Кулаком. Мадам била даже китайской вазой. Ваза тогда выскользнула из ее черепашьих ручонок, разбилась. Она заплакала, села на корточки и стала собирать с полу осколки, забыв обо мне. Может, тебе тоже что-нибудь разбить, чтобы ты забыл обо мне?

— Граф Анжуйский, вы забываетесь.

— Это ты забываешься, дорогостоящая подстилка! Циновка, расшитая жемчугами! О тебя надо ноги вытирать!

Мадлен вскочила с дивана. Глаза ее загорелись, как у тигрицы. Золотые волосы змеями зашевелились вокруг снежно-бледного лица. Она была страшна. Граф попятился.

— Что?! Повтори!

— Ноги вытирать! — повторил он запальчиво.

Мадлен думала недолго. Река вышла из берегов. Потоп так потоп. Огонь так огонь. Драться так драться. Она схватила старую газету, свернула ее в трубку, зажгла бумагу валявшейся на столе зажигалкой графа и поднесла самодельный факел к коврам, увешивавшим стены роскошной гостиной.