Капораль решил, что успеет дать сигнал своим раньше, чем ошеломлённый мальчик придёт в себя. Наколов на штык белую повязку, он стремительно вскочил на бочку и затем на самый верх баррикады. Размахивая самодельным белым флагом, он крикнул:

— Входите! Здесь никого нет!

И вдруг упал мёртвый по ту сторону баррикады.

А Кри-Кри, застыв на месте, всё смотрел в одну точку — туда, куда попала его пуля. Там трепетал белый флаг, прикреплённый к штыку. Выпавшее из рук предателя ружьё застряло между бочкой и стеной.

Кри-Кри весь дрожал.

— Ничего, ничего, мой мальчик! Ты хорошо начал. Моё шаспо попало в верные руки…

Это говорил Жозеф. Он услыхал выкрик Капораля, выстрел Кри-Кри — и всё понял. Теперь, собрав остатки сил, он приподнялся и с любовью и надеждой смотрел на мальчика.

Опустившись на колени перед Жозефом, Кри-Кри спешил всё ему рассказать:

— Люсьен — предатель. Он открыл пароль версальцам. Он был заодно с Анрио. Это они пропустили на баррикаду переодетых версальцев.

Наступила тишина. Белый флаг, поднятый Капоралем, и его смертельный прыжок вызвали заминку среди версальцев. Атака приостановилась.

Тишину прервал резкий, гневный голос Мадлен. Она появилась в сопровождении нескольких раненых, приведённых ею из госпиталя.

— Что это? Мы сдаёмся? Сдаёмся нашим палачам?!

Она шла, или, вернее, бежала, прямо к белому флагу.

Кри-Кри сразу понял причину её гнева. Он ловко вскочил на бочку и ударом шаспо сбил белую повязку.

Мадлен ещё ничего не понимала. Не замечая лежащего Жозефа, она обрушилась теперь на Кри-Кри:

— Это ты, гадкий трусишка, вывесил белый флаг?.. Жозеф!.. А где Люсьен?

Все молчали.

— Жозеф!..

Только теперь она увидела раненого Бантара, которого обступили товарищи.

— Жозеф ранен?!

Мадлен бросилась к нему, опустилась перед ним на колени и стала быстро бинтовать его рану. Кончив перевязку, она подложила чью-то куртку под голову Жозефа, повернулась к одному из федератов и спросила:

— А где Люсьен?

Федерат опустил глаза и ничего не ответил.

Слабым голосом заговорил Жозеф:

— Мадлен…

Мадлен закрыла лицо руками.

— Люсьен убит? — спросила она.

— Люсьен… — едва слышно произнёс Жозеф и умолк. Силы покинули его.

— Люсьен — предатель, — окончил за него Этьен.

Он в упор смотрел на Мадлен. Голос этого человека, бесстрашно стоявшего под градом пуль, всегда первого в опасных местах, сейчас дрожал от волнения.

Мадлен молчала. Она вся поникла, низко опустив голову.

Тихий, но суровый голос Бантара нарушил наступившую тишину:

— Мы с тобой оба, Мадлен, отвечаем за то, что слишком доверяли… Расплата оказалась тяжёлой…

Мадлен выпрямилась, сняла висевшее за спиной ружьё и обратилась к Этьену:

— Где он?

— Он там, куда, живой, хотел уйти. Теперь он, мёртвый, лежит по ту сторону баррикады. Его убил один из наших.

Шарло, не спускавший глаз с Мадлен, с благодарностью посмотрел на Этьена.

Лёгкий стон Бантара вывел Мадлен из оцепенения. Взяв руку Жозефа, она стала считать его пульс.

— Давайте же носилки! — крикнула она, и голос её звучал почти как обычно, разве только немного более глухо.

— Меня никуда не уносите, — отозвался Жозеф. — Я хочу умереть на баррикаде… Ты, Шарло, возьми… — Жозеф сделал усилие и вытащил знамя, на котором лежал. — Сохрани его, Шарло! Ты развернёшь наше знамя, когда вновь поднимутся труженики против своих угнетателей…

Он не договорил. Сознание снова покинуло его.

Взоры всех обратились теперь к Этьену.

— Мадлен и Жако, вместе с Шарло вы унесёте Бантара в безопасное место, — распорядился Этьен. — Здесь он больше ничем не может помочь, и наш долг — сохранить ему жизнь.

— Но где найти безопасное место? — спросил Жако, один из самых молодых коммунаров, оставшихся на баррикаде: ему шёл двадцать первый год.

Жако был бледен. Блеск воспалённых глаз и засохшие губы свидетельствовали не только об усталости: похоже было, что его лихорадило. Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы вымолвить слово.

Передохнув, он продолжал:

— Версальские жандармы рыщут повсюду. Они жестоко добивают раненых. Они стреляют по госпиталям, невзирая на белый флаг и красный крест.