— Егор, не будь жлобом, дай покурить дяде! — фотограф глянул на белозубого и чубатого.

— Не-е, у него трубка есть. Пацаны, я где-то читал, дядя этот — наш мужик, он, прикиньте, в трубку папиросы крошил!

— Да ты ж только туалетную бумагу читаешь, скажи еще, у него папиросы с травой были!

Заржали. Аношкину эти трое почему-то не нравились. Он стоял на песке метрах в десяти и наблюдал за ними уже несколько минут. Белозубый забрался на голову и оседлал ее, спортсмен метил ногой в отбитый нос, а фотограф, выбирая ракурс, встал на колено. Аношкин выбросил дотлевшую «Приму» и подошел к троице:

— «Герцеговина Флор» назывались его папиросы. Без травы. Этот дядя по-другому прикалывался. Я б, ребятки, на вашем месте фоток на память делать не стал. И пленочку, того, засветил. А то вдруг завтра с утра тридцать седьмой случится, а не июль две тысячи восьмого. Приедут за вами, фотографии изымут, что тогда запоете?

Сергей Аношкин поправил кобуру и пошел вверх по тропинке крутого речного берега. Он не видел, как фотограф открыл мыльницу и выдернул из нее кассету с пленкой.

— Ты че, Костян, сдурел? — спросил у него спортсмен.

— Да ну его на фиг, пацаны, — фотограф вытягивал на свет белый черную кожу фотопленки, — этот же и приедет. Хором петь станем?

Берег реки Ладанки осыпался. Когда-то здесь был лесопарк и большой клуб. Перед клубом, синхронно вытянув в его сторону бетонные правые руки, стояли двое великих: один — при кепке и старорежимной бородке, второй — в фуражке и с усами. Усатого без малого полвека назад сняли глухой ночью с невысокого постамента, тулово разбили на части, а голову закопали на высоком берегу Ладанки. Потом, оказавшись вдруг в стране победившего капитализма, жители райцентра Ла-данец никак не могли привыкнуть к отсутствию электричества и отопления. Особенно зимой. Однако вскоре наладились мастерить коптилки для освещения, а для тепла и уюта установили в хрущобных квартирках печки-буржуйки. Сама по себе решилась проблема с дровами. В какой-то особенно неуютный январь враз лесопарк над речкой вырубили. Пеньки крутой речной склон удерживать уже не могли, и берег потихоньку сползал вниз. Бетонный остаток соцреализма выкатился на речной пляж этой весной, после очередного оползня. Казалось, голова росла прямо из песка. Сюрреалистичное местечко сразу стало у ладанцев популярным. Бабки торговали подле семечками, юродивый Лиходеев объявлял концы света и пришествия, молодежь назначала свидания «у черепа». Вечерами под сенью головы попивали разное и, естественно, дрались. Словом, для участкового Сергея Аношкина голова вождя была постоянным источником неприятностей.

Развалины клуба и стоящая одиноко скульптура в кепке остались позади. До отделения, если срезать дворами, оставалось недалеко. Пятница, четыре часа дня, сейчас зайти, сдать «макар» — и в кассу к Лидочке. Зарплата за месяц, отпускные, премиальные — получалось совсем недурно. Заявление на отпуск с понедельника, Сергей знал, было подписанным, в субботу плюнет на все и воспользуется конституционным правом на два подряд выходных. Эх, хорошо! За стеклом дежурки маячил громадный нос Паши Граматикопуло.

— Аношкин, а Аношкин, пойдешь копать картошку? — грек заржал шутке, которую произносил всякий раз, когда встречался с Сергеем.

— Вали в Грецию, — так же дежурно отмахнулся Сергей, проходя мимо.

— Серёг, подожди. Ильин сказал, как появишься, к нему зайти.

— Это на кой? — визитов к начальнику отдела майору Ильину участковый не любил. Так и жди какой-нибудь гадости.

— А вы, русские, нам, грекам, не докладываетесь, — название гордого народа Паша произнес с ударением на втором слоге.

— Ага, афинянин. А почему тогда твой дед Зяма в Тель-Авив свалил?

— Дежурный! — пульт у Граматикопуло заговорил голосом начальника отдела. — Аношкин прибыл?

— Так точно! Я ему, Иван Алексеевич, говорю, чтобы к вам шел, а он кочевряжится!

— А ну, Аношкин, в кабинет поднимись. Жду. — Ильин отключился.

— Иди, расист. Шеф тебя все равно еще на подходе к отделу из своего окошка спалил.

Аношкин вздохнул, поправил кобуру и пошел. На второй этаж в кабинет начальства.

Иван Алексеевич Ильин был человек большой, краснолицый, со стрижкой бобриком. Свой мясистый нос майор всегда держал по ветру, а глаза имел голубые и добрые.

— А-а, Серёжа! Ты проходи, проходи, чего встал. Присаживайся. Ну, как день? Замаялся?

«Мне кранты», — грустно подумал Аношкин, а вслух бодро ответил:

— Без особых происшествий, товарищ майор. Экипаж вызывал, они двух пьяных из парка увезли, и Лиходеев утром опять вещал, ведро зеленой краски на голову вылил.

— Чью голову?

— Ну, памятника. Возле речки.

— Целое ведро? Где ж он ее взял-то, поганец? Беда с этим генералиссимусом прямо. Хоть опять закапывай, да?

— Без надобности, товарищ майор. К следующему году ее все равно в песок затянет. Голову, в смысле.

— Ну да, ну да. Я ж тебя чего звал, Серёжа. Ты, слышал, в отпуск собираешься?

— Так вы сами рапорт в понедельник подписывали, я же по графику…

— Да ты не волнуйся так, — перебил обеспокоенного Аношкина Ильин. — Дело-то пустяковое, скатаешься в соседнюю область, в понедельник вечерком дома будешь. Финчасть хорошие суточные даст, а за выходные мы тебе отпуск продлим, да?