— Дай-ка мне взглянуть на твоего, — попросила леди Фрэликс. Озма вынула его из кармана рубашки. Она колебалась, стоит ли его показывать.

— Миледи, — промолвил констебль, поклонившись леди Фрэликс.

— О, он очарователен, — сказала старая дама. — Теперь я понимаю, почему ты не можешь с ним расстаться. Хочешь, я возьму его у тебя на хранение?

— Нет! — воскликнула Озма. Она быстро запихала констебля обратно в карман и выпалила: — Когда я впервые увидел вас, то подумал, что вы уродливый старик.

Леди Фрэликс рассмеялась. Смех у нее был чистый, приятный и согревающий.

— А когда я впервые увидела тебя, Озен, то подумала, что ты красивая девушка.

После обеда, состоявшего из риса и курицы, приправленных мятой и миндалем, Зилла вручила Озме бадью мыльной воды и ворох чистых тряпок. И оставила ее в прихожей. Сперва Озма помыла богов. Она надеялась, что они будут ей за это благодарны, но если они и испытывали к ней теплые чувства, то ничем этого не выдавали. Когда она закончила работу, вид у них был как у Зиллы, когда она кого-нибудь облапошивала: отстраненный, загадочный и не вызывающий доверия.

У Озмы болели спина и руки. Дважды она чуть не бросила констебля в бадью с водой, приняв его за тряпку.

Тут в прихожей появилась Зилла. Она протянула руку и дотронулась до одеяния одной из богинь, женщины с волчьей головой. Пальцы ее задержались на статуе, и Озма ощутила острый укол ревности: Зилла редко гладила дочь с такой же нежностью.

— Осторожнее с плиткой, — предупредила Зилла. Она вовсе не казалась грязной или усталой, хотя они с Джеммой весь день выколачивали птичий помет из ковров и обивки.

Пока Озма чистила мозаику, на внутренний балкончик вышла леди Фрэликс

— Твоя мать сказала, что попытается подобрать плитки взамен разбитых, — сказала она.

Озма промолчала.

— Художник, изготовивший эту мозаику, был родом с материка Гид, — продолжала леди Фрэликс — Я познакомилась с ним, когда разыскивала знаменитый храм бога Аддамана. Его культ пришел в упадок, и в приступе гнева Аддаман вызвал бурю, которая длилась три года, и потопил всю свою паству, жрецов и храм. На том месте теперь озеро. Я заплыла внутрь храма и нашла там массу интересных вещей. И вернулась домой вместе с тем художником. Я всегда возвращалась. Вода должна была излечить меня от тоски. А может, это была оспа. У меня где-то есть бутылочка с зельем, хотя, может, это та бутылочка, в которой, по мнению Джеммы, мои глазные капли. Это очень важно — подписывать бутылочки четко, чтобы легко можно было разобрать.

Озма выжала мокрую тряпку.

— Твоя мать очень религиозна, — заметила леди Фрэликс. — Похоже, она неплохо разбирается в богах.

— Ей нравится ставить свечки, — сказала Озма.

— За твоего отца? — спросила леди Фрэликс.

Озма ничего не ответила.

— Если твоему призраку нужна кровь, сходи на рынок к прилавку мясника, — предложила леди Фрэликс. — А я скажу твоей матери, что отправила тебя за кормом для птиц.

В Бриде было совершенно некуда пойти. Ни театра, ни оперы, ни даже кондитерской. Только храмы да храмы. Зилла обходила их все и каждый день зажигала сотни свечей. Она избавилась от нарядов, которые привезла с собой из Абала. Раздала уличным попрошайкам все свои украшения. Она больше не рассказывала Озме о доме и о своих планах, не объясняла, почему они застряли в Бриде, выдавая себя за добропорядочную и набожную экономку и ее сына. Теперь Зилла пользовалась только самой безобидной магией: заставляла тесто подниматься быстрее или гадала, подходящий ли будет день, чтобы вывесить белье во дворе на просушку.

Она готовила простейшие снадобья для слуг, живших на той же улице, что и леди Фрэликс. Иногда что-нибудь предсказывала, но пророчила всем только счастье и удачи. Ее приворотные зелья состояли в основном из растворенных в вине сахара и меда. Зилла не брала за них денег. Слуги из соседских домов просто приходили, рассаживались за кухонным столом и делились сплетнями. Они рассказывали истории, как мэра Брила выставили дураком — и все из-за любви; о непреднамеренных отравлениях; о том, у кого из соседей по слухам в матрасе спрятаны мешочки с золотом; кого из детей в младенчестве уронили пьяные повитухи. Зилла, казалось, не обращала на эти сплетни ни малейшего внимания.

— Леди Фрэликс — хорошая женщина, — сказала как-то Джемма. — У нее была бурная молодость. Она разговаривала с богами и ничегошеньки не боялась. А потом она приехала в Брид полюбоваться на здешние храмы и из минутного каприза купила здесь дом. Говорит, что никогда раньше не видела города, где было бы столько спящих богов. Говорит, это действует успокаивающе. Я-то сама в этом не разбираюсь — всю жизнь прожила в Бриде, никуда не выезжая.

— В Бриде и впрямь что-то есть, — произнесла Зилла. Вид у нее был сердитый, как будто слово «Брид» было ей неприятно на вкус. — Это что-то меня сюда и привело, но что это — я не знаю. Я бы сказала: это что-то умиротворяет, А Озен, боюсь, считает, что здесь скучно.

— Я хочу домой, — сказала Озма тихонько, чтобы Джемма не услышала. Мать смотрела в другую сторону, как будто тоже ничего не слышала.

У Озмы на руках появились жесткие мозоли. Это даже хорошо, что делать в Бриде было нечего. Она все свое время проводила, что-то отмывая, отчищая и выбивая. Нос у Зиллы вечно был розовый, потому что она постоянно чихала. Констебль скучал. «Смерть оказалась совсем не такой, как я ожидал», — заявил он.

— А какая она, смерть? — поинтересовалась Озма. Она всегда задавала призракам этот вопрос, но еще ни разу не получила вразумительного ответа.