Охранники миновали их, но они еще вернутся.

— Просто пообещай мне одно, — прошептала она чуть громче, чем получилось у Бастьена.

Он зажал ей рот ладонью, и она сдержала крик боли.

— Тихо, — прошипел он, и в его голосе уже не было и следа прежнего ленивого очарования.

Она кивнула, и он убрал руку. Охранники к тому времени наполовину преодолели обширное пространство симметричного сада, и, хотя пули могли настичь беглецов, сами люди уже не успевали.

Бастьен оторвался от нее, по-видимому не обратив внимания на то, что его тело так долго прижималось к ее телу.

— Обещать тебе что? — наконец спросил он.

— Не убивай собак.

На мгновение он непонимающе уставился на нее. Потом в его глазах вспыхнула странная искорка, которую в других обстоятельствах и в других глазах она назвала бы весельем. Но речь шла о жизни и смерти, и веселью не было места.

— Постараюсь, — ответил он. — Пошли. — И, схватив ее за руку, пустился бегом.

Ночь потеряла связь с реальностью. Стараниями Хакима окрестности замка хорошо освещались, и им пришлось двигаться перебежками от тени к тени, пересекая широкую полосу газона. Бастьен в своих движениях словно руководствовался сверхъестественным инстинктом, а Хлоя следовала за ним лишь усилием воли, отказываясь думать о том, что видела, о том, что делали с ней. Реальность осталась где-то в другом мире, и, если бы это был голливудский фильм, она бы проснулась сейчас в своей постели, покрытая испариной, в ужасе от пережитого во сне невероятно реального кошмара.

Ей удалось остаться в живых, но это был не сон, это была реальность во всем своем уродстве и ужасе. Она покинула дом, отказалась продолжать семейные традиции, потому что не могла выносить смерть, боль и вид крови. А теперь она покрыта кровью мертвеца.

Бастьен дважды оставлял ее, и она пряталась в тени, оцепенелая, покорная, ожидая, пока он вернется и потащит ее за собой. Его «порше» был припаркован у изгиба дороги, и их финальный рывок истощил последнюю унцию ее энергии. Ему пришлось заталкивать ее на пассажирское сиденье, точно она сама была мертвецом, и она утонула в кожаном кресле, закрыв глаза и ощущая, как тьма заволакивает ее, точно занавес, закрывающий театральную сцену.

Бастьен оказался рядом с ней на водительском сиденье, она услышала, как щелкнула застежка ремня, и ее разобрал смех. Такой заботливый мужчина, он убивает молча и всегда пристегивает ремень безопасности. Он наклонился и пристегнул ее, и от прикосновения его рук она дернулась сильнее, чем от ножа, но заставила себя замереть, не открывая глаз, ища забвения, в котором так отчаянно нуждалась.

Он вел машину быстро, очень быстро по темной безлунной дороге, спасая их жизни, и все же мимоходом включил радио. Звучала песня, бывшая хитом пару лет назад, — ее глаза как два револьвера, она убивает взглядом, она стреляет. Стреляющее, убивающее оружие.

Забвения как не бывало. Она повернула голову и взглянула на него:

— Ты сегодня убил человека.

Он даже не покосился на нее.

— Я сегодня убил двух человек. Ты не видела, как я перерезал горло одному из охранников. Впрочем, я ведь обещал не трогать собак.

Она уставилась на него в ужасе:

— Как ты можешь шутить?

— А когда ты просила меня не убивать собак, это была шутка? Это бы многое упростило, но я решил снизойти к твоим нежным чувствам. — Он прошел поворот, не сбавляя скорости, с мастерством опытного гонщика, уделяя ей лишь четверть своего внимания.

Хлоя не знала, что было хуже: человек вроде Хакима, получающий удовольствие от убийства, или вроде Бастьена, убивающий без всяких чувств.

— Ляг поспи, — сказал он. — Впереди у нас долгая дорога, а у тебя была насыщенная ночь. Я разбужу тебя, когда остановимся перекусить.

— Я никогда больше не захочу есть, — пробормотала Хлоя и содрогнулась. Она почувствовала запах крови и чего-то еще, низкого и грязного.

— Твое дело. Американки все равно слишком толстые.

Хлоя даже не могла на него разозлиться. Если бы она не знала его, то могла бы подумать, что он так говорит с единственной целью: вывести ее из этого мутного, омертвелого состояния, но вряд ли его это заботит. Ей надо было спросить, куда он ее везет, но она не могла собраться с силами даже для того, чтобы проявить любопытство. Он увезет ее туда, куда захочет, сделает то, что захочет. Одна надежда у нее оставалась: если он опять протянет к ней руки, то для того, чтобы ее убить. Лучше умереть, чем заниматься сексом с этим холоднокровным чудовищем.

— Ложись спать, — опять повторил он, и голос его стал добрее, хотя само понятие доброты не могло быть к нему применимо. Но радио пело тихую и мирную песню о любви и смерти. Все пропало, пел голос, и она была с ним согласна, и глаза ее сомкнулись, и она утонула во тьме.

Бастьен бросил на Хлою быстрый взгляд и убедился, что она отключилась. Она была в ужасном состоянии — на ее руках крест-накрест были выжжены и вырезаны глубокие шрамы, бледное лицо залито слезами, потекший макияж опять сделал ее похожей на енота. Она выглядела очень хрупкой, но он знал, что она крепче, чем ей самой кажется. Она была еще жива — что само по себе чудо. Она каким-то образом ухитрилась достаточно долго сопротивляться Хакиму.

У Хакима была своя метода — он вообще был человеком очень методичным. Он приказывал своим жертвам не кричать, а затем принимался обрабатывать их, пока они не вскрикнут — так старательный любовник доводит до оргазма женщину, не испытывающую желания. Как только они начинали кричать, он быстро с ними заканчивал, — но Хлоя сумела не издать ни звука. Рот у нее был в крови, искусанные губы распухли — она до последнего старалась удержаться от стонов. Или, возможно, это он так постарался своими губами. Вот он уж точно не был нежным любовником.