Собрал инструменты, взял фонарь и дал сигнал Линде открыть щеколду и впустить его.

Когда она закрывала дверь, он взглянул на часы.

— Почти четыре минуты.

— Нетрудно подсчитать, сколько дверей ты бы смог снять за час.

— Допустим, ты спала...

— Теперь я такого и представить себе не могу.

— ...я забрался бы в номер с балкона, не разбудив тебя. И я точно не разбудил тех, кто спит в соседних комнатах.

— Если Кравет поднимется на наш балкон с берега, от которого балкон отделяют пятьдесят футов, и войдет в эту дверь, мы будем точно знать, что у Супермена появился одержимый злом двойник.

— Если он найдет нас так же быстро, как нашел в кафетерии, я бы предпочел, чтобы он пришел в отель, а не поджидал нас в гараже. Мы будем очень уязвимы, когда пойдем к «Эксплореру» среди всех этих автомобилей и опорных колонн.

— Он не найдет нас этой ночью.

— Я в этом не уверен.

— Он — не чудотворец.

— Да, но ты слышала Пита Санто. У Кравета есть связи.

— Мы оставили его без колес.

— Меня не удивит, если он может летать. И потом, настроение у меня поднялось. Мы больше не будем в тупиковом каньоне.

— Я не понимаю, о чем ты, да и не хочу понимать, — она зевнула. — Пошли в постель.

— Дельная мысль.

— Я имела в виду совсем другое.

— Я тоже, — заверил ее Тим.

Сдвижные двери были затянуты шторами. Лампа на тумбочке между кроватями горела вполнакала.

На полу у кровати стояла дорожная сумка Линды, полностью собранная, на случай, что им придется быстро покидать номер.

Отбросив покрывало, Линда лежала на спине, голова возвышалась на подушке. Кроссовки она не сняла.

Тим устроился в кресле. Решил спать сидя.

Кресло он поставил у двери в коридор, в надежде, что любой необычный шорох разбудит его. Развернул кресло так, чтобы видеть затянутые шторами балконные двери.

Вместо того чтобы спать с заряженным пистолетом в руке, он засунул его стволом вниз в зазор между сиденьем и подлокотником, откуда мог вытащить оружие так же быстро, как из кобуры.

Электронные часы на тумбочке между кроватями показывали 1:32.

С такого расстояния, под таким углом он не мог определить, открыты глаза Линды или нет.

— Ты спишь? — спросил он.
– Да.

— Что произошло со всей твоей злостью?

— Когда я злилась?

— Не этим вечером. Ты говорила, что злилась долгие годы.

Она помолчала.

— Они собирались сделать из одной моей книги телесериал.

— Кто?

— Психопаты.

— Из какой книги?

— «Сердечный червь».

— Раньше ты ее не упоминала.

— Я смотрела телевизор...

— У тебя нет телевизора.

— В приемной одной из телекоммуникационных компаний. Они крутят там свои шоу, с утра до вечера.

— Как же они выдерживают подобное?

— Подозреваю, секретари у них надолго не задерживаются. Я пришла на совещание. Показывали дневное ток-шоу.

— И ты не могла переключить канал.

— Или бросить что-нибудь в экран. В этих приемных все мягкое, никаких твердых и тяжелых предметов. Можешь догадаться почему.

— К счастью, я туда не хожу.

— Все гости шоу были злыми. Даже ведущая, которая злилась ради них.

— Почему злые?

— Потому что считали себя жертвами. Люди относились к ним несправедливо. Родственники, общественная система, страна, сама жизнь, все обходились с ними несправедливо.

— Я предпочитаю смотреть реалистичные старые фильмы, — заметил Тим.

— Эти люди злились из-за того, что были жертвами, и наслаждались этим. Они не знали бы, как жить дальше, если бы перестали быть жертвами.

— «Я родился под стеклянным каблуком и всегда там жил», — процитировал Тим.

— Кто это сказал?

— Какой-то поэт, имени не помню. Одна девушка, с которой я встречался, говорила, что это ее девиз.

— Ты встречался с девушкой, которая говорила такое?

— Недолго.

— Она была хороша в койке?

— Я побоялся выяснить. Итак, ты смотрела на этих злых людей в ток-шоу.

— И внезапно осознала, что под всей этой хронической злостью кроется клоака жалости к себе.

— Под твоей злостью была клоака жалости к себе? — полюбопытствовал Тим.

— Я так не думала. Но, увидев ее у всех этих злых людей в ток-шоу, обнаружила и в себе, и мне стало дурно.

— Звучит, как момент истины.

— Так оно и было. Эти люди любили свою злость, они собирались злиться до конца своих дней, даже в последних словах в этом мире они бы кого-нибудь обругали, а себя пожалели. И я ужасно перепугалась, что стану такой же.