Шрифт:
Взмах – и полоса сияющего света рассечет надвое оглоеда или ползуна.
Как мне нравится прикосновение к потертой коже на рукояти, как я срастаюсь с клинком…
Взмах – и на месте Гиблого Дома останутся лишь безопасные руины, что растают к утру.
Он создан для меня, я и этот меч – одно…
Взмах – и очистятся все тоннели, и не придется рисковать собой.
Сколько достойных дел можно было бы сделать с ним…
Взмах – и осмелившийся спорить со мной падает, замолкнув навсегда.
Взмах!..
И легионы из бездны встанут за мной, вспоминаю я сказку Киры. Но некому будет взглянуть мне в глаза.
– Мир не меч! – И клинок входит в грудь Белой Девы, не встречая препятствий.
Выпускаю рукоять, отшатываюсь – девушка падает на колени, платье на груди пропитывается кровью. Алое на белом. Она сжимает ладонями клинок, смотрит на меня, словно не может поверить, и что-то шепчет.
Лицо ее плавится, искажается, словно в последний миг жизни на нем отражаются все, убитые ею. Десятки, сотни лиц пробегают рябью по водной глади, я сбиваюсь со счета. Люди и тенники, сотни глаз, губ, бровей – и все это маски боли. Неужели я убила их всех еще раз?
Она падает на бок, складываясь, как тряпичная кукла, у нас под ногами. Лицо перестает хаотически меняться – теперь это ее собственное лицо, простое, но симпатичное. Светло-голубые глаза, уже подернутые туманом, круглые щеки, курносый нос. Ей не больше двадцати. И – залитое кровью белое платье, торчащий из груди клинок, беспомощно раскинутые руки.
По подбородку ее течет кровь, розовая, пузырящаяся. Губы еще вздрагивают, пытаясь что-то выговорить. Но еще мгновение – и ее тело начинает таять, а меч оплывает, плавится и исчезает.
Все кончено. Безымянная писательница мертва.
Я смотрю на Киру и понимаю, что думаем мы об одном – сколько секунд до Армагеддона?
18
Секунд оказывается – не более десяти.
Несколько ударов сердца раздаются в тишине – не моего, не Киры. Это сердце бьется громко, как гигантский колокол. Мы – в нем, пузырьками воздуха на потоках крови. Я замираю, по спине ползут мурашки и подгибаются колени. Страшно. Страшна тишина, страшен плач надтреснутого колокола, раздающегося в глухой тишине. Три удара, только три. Дальше – тишина.
Мыслей нет, как нет сил сдвинуться с места, сделать хоть что-то. Только дрожь в руках, только непередаваемый страх. Отсутствие звуков парализует. Я жду очередного удара колокола – но он не приходит.
Сердце Города остановилось?
Мы стоим в лабиринте, держась за руки, как дети. Обычно горячая ладонь Киры сейчас холодна, как у покойника, но я чувствую, что она чуть подрагивает. Он напряжен, глаза полуприкрыты. Вслушивается в происходящее, пытается понять, что творится. Пытается – и не понимает. Я плохо слышу сейчас его мысли – меня сковывает страх. Кровь молоточками стучится в виски, кажется, что на голову напялили слишком тесный обруч и, вращая винт на затылке, продолжают сжимать его.
Стены вокруг нас выцветают и обретают прозрачность, а потом наливаются яркой лазурью. Потолок стремительно уносится вверх, и вот мы – на дне гигантского колодца, ослепленные жгучим светом, льющимся отовсюду. Мы в сердце Города и видим его так, как видит себя он сам. Силуэты домов, острые контуры шпилей… Город совсем не похож на тот, к которому привыкли мы. Он другой – легкий и воздушный, наполненный светом.
Оглушительный звук аккорда вселенской гитары – и приходит невесомость, а лазурь потолка сменяется чернильной непроглядностью безлунной ночи. То ли мы летим, то ли пол уходит из-под ног – нет опор, нет притяжения земли, ничего, кроме призрачных стен и звездного купола. Я раскидываю руки, стремясь удержаться в вертикальном положении. Вибрирующий звук – словно кто-то колеблет гигантскую струну – пронизывает меня насквозь и, нарастая, оглушает. Я в страхе закрываю глаза, но продолжаю видеть сквозь веки. Кира парит метрах в двух от меня – я не могу дотянуться до него, но вижу каждую черточку изумленного лица, тени от ресниц под глазами…
И – лопается струна, не выдержав натяжения, рушатся стены, и небо застилается багровыми тучами, их рвут на клочья молнии. Ветер сдувает с призрачных башен флюгера, молнии бьют в шпили, течет раскаленный металл. Падают дома-силуэты, рассыпаются на цветные точки мосты и арки, ветер несет разноцветное конфетти – все, что остается от зданий. Выгорают вспыхнувшие от молний зеленые островки парков. Но это еще не самое страшное. Рвется фундамент Города – тонкие радужные струны, натянутые внизу, под ставшей вдруг прозрачной землей. Когда лопнет последняя, Город перестанет быть.
Рушится все – силуэт Города вокруг нас и купол неба, кажется, пространство смято, как фантик в кулаке ребенка. Секунды падения, но скоро воздух обретает упругость, и его потоки закручиваются в чудовищный смерч, а мы – в центре его, соринкой в «глазу бури» медленно опускаемся вниз.
Нет ни единого чувства, и ни единой мысли не осталось в моей голове – только удивление; ни страха, ни боли нет. Сила тяжести нарастает, и, едва коснувшись земли, мы оказываемся придавлены к ней, распяты на брусчатке мостовой – откуда, почему брусчатка? Я не понимаю.