— Я не знаю, как выглядит твоя статистика, однако у меня девяносто восемь процентов допрашиваемых во всех формах повторяли одно и то же: «Я маленький человек, я ничего не знаю…»

— Вот видишь. Значит, объективные причины остаются. Разве может народ «маленьких человечков» переложить ружье с одного плеча на другое? А это очень важно! Кроме того, вспомни, кто ты такой сам, Петр Градец? Сержант американской армии, сотрудник отдела по ведению психологической войны! Разве ты не слышал, что мы обязаны навести порядок, наш американский порядок? Вот наша задача!..

Капитуляция, вступление в страну, оккупация Германии, установление американского порядка. Вот наша задача!

Порядок людей типа Моргентау? Или фирмы «Диллон, Рид и К°»? Или возможно еще и нечто третье?

— Рузвельт не потерпит нацистов, — серьезно сказал Сильвио. — Возможно, он предполагает создать демократическую Германию. Во всяком случае, демилитаризованную. В основном он согласен с русскими: если не искоренять нацизм, через двадцать лет Германия снова поднимется на ноги. Но наш президент серьезно болен. Так что не будем тешить себя пустыми иллюзиями…

На улице Брассер самое спокойное время было за час до обеда. Вилла пустовала, только мадам Бишет и один из югославов возились на кухне.

Георг и я сидели за стареньким пианино и в четыре руки наигрывали немецкую песенку.

Георг был явно в ударе…

Через два дня меня вызвал к себе полковник. Алессандро, передавший мне приказ полковника, сочувственно посмотрел на меня.

В шезлонге рядом с письменным столом сидел Шонесси. В углу стоял Дрюз, крепко сжав свои тонкие синие губы.

— Послушайте, Петр, — обратился ко мне полковник. — Что это была за идея свести нашего Георга со своими соотечественниками? Капитан Дрюз не совсем хорошо понимает по-немецки, однако, насколько он понял, Георг, без сомнения, пытался подстрекать весь этот сброд.

— Господин капитан, тут произошло какое-то недоразумение, — начал было я. — Если Георг и хотел бы кого подстрекать, так только немцев, находящихся по ту сторону фронта. А этого, собственно, все мы хотим.

Тишина. Никто не поддержал меня даже взглядом.

— Скажите, вы были недавно на докладе генерала, сержант? — спросил меня Шонесси.

В его голосе — ни тени строгости. Только вежливое любопытство — и ничего больше.

— Господин майор! Песня, которую разучивали пленные, разбросана над немецкими окопами! Триста тысяч экземпляров… — продолжал я.

— Целесообразно ли было сейчас распространять эту песню? — заметил Дрюз.

— Не нам это решать, — сказал Шонесси тихо и без ехидства. — Домашний арест Георга продлен до окончания войны. На этом дело будем считать законченным. Не так ли, господин полковник?

Меня отпустили.

Я и Клип не виделись с самого января. Клипом мы прозвали его сами. Настоящая его фамилия была Клипчинский. Этот поляк работал в разведывательном управлении ВВС США и хорошо говорил по-немецки. Прослушав несколько передач «1212», он сразу же понял, какую роль могут сыграть для нас аэрофотоснимки. И вот уже два месяца мы регулярно получали от него аэрофотоснимки, с помощью которых можно было выдумывать наши репортажи «очевидцев»…

Клип носил очки с толстыми стеклами. Над его письменным столом висел огромный аэрофотоснимок — разрушенная Варшава.

— Немцы, конечно, будут жаловаться, что мы в пух и прах разбомбили их города. Вот тогда я и скажу, что в те времена, когда они превратили мою Варшаву в груду развалин, еще ни в одном немецком городе не был поврежден ни один кирпич, — ответил Клип на мой вопросительный взгляд.

Он подал мне несколько снимков и стал объяснять, как на них нужно различать настоящий склад горючего от ложного и как выглядит пусковое устройство для «Фау-2».

— Одного я не могу понять, Клип! Ты уже давно посылаешь нам аэрофотоснимки разрушенных железнодорожных сооружений, складов горючего, мостов и жилых кварталов. Но где же заводы? Где вся индустрия?

Для Клипа, казалось, не было неразрешимых проблем:

— Если немцы не смогут перевозить сырье, потому что взорваны мосты и железнодорожное полотно, а склады горючего сгорели, следовательно, они и не смогут выпускать никакую продукцию, не так ли?

— Другими словами, основные индустриальные объекты остались целы, — настаивал я. — Во Франкфурте целехоньки заводы «ИГ Фарбен», зато горит Ремерберг. В Хехсте целехоньки химические заводы, в Людвигсгафене — то же самое, зато разрушены жилые кварталы. Где же тогда логика? Выходит, лучше тридцать два воздушных налета на подъездные пути, чем один — на газовый комбинат? Этого я не понимаю!