— Из семидесяти двух человек, которые играют в Аахене более или менее видную роль, — двадцать два нациста! — продолжала Урсула.

— Вы все видите в черном свете, фрейлейн Бекерат! Конечно, все это может показаться нелогичным, но вы должны понять и нас, американцев! Нам тоже трудно сразу во всем разобраться! Во-первых, нужно позаботиться, чтобы машина была пущена в ход! Позже вы сами у себя наведете настоящий порядок!

— Ах вот как! — в голосе девушки послышалось раздражение. — Сначала вы сунете нам под нос нациста Оппенхофа, а потом бесследно исчезнете?

Ответить на это было трудно.

— Урсула, сейчас я вам кое-что скажу, но только по секрету, так как это может стоить мне головы. Сейчас в Аахене работает специальная комиссия…

— Я знаю, ее возглавляет профессор Падовер!

— В ее задачу входит убрать все дерьмо. Вот тогда и будет наведен порядок. Можете на нее положиться! Конечно, и у нас есть ни на что не способные люди или даже свиньи. Мы тоже далеко не ангелы. Но в конце концов все решают порядочные люди. Подумайте о Рузвельте!

— Не поймите меня превратно. У меня нет права так говорить, но многие немцы надеялись, что в будущем у нас все будет иначе. Ну что ж, посмотрим! Фронт отсюда в двадцати километрах, и война еще не кончилась…

Да, война действительно еще не кончилась, но где-то в глубине сознания у меня мелькнула мысль, что война не кончится и тогда, когда уже не будут больше стрелять…

Ночью я слушал собственную передачу «О настроении жителей нацистской Германии». Передача шла от лица «очевидца».

О случившемся в Аахене мне пришлось рассказывать трижды.

Во-первых, своим начальникам, которые до слез смеялись над моим фиаско у аахенского коменданта. Мои намеки по поводу деятельности военной администрации для Шонесси не были новостью, а покровительство епископа нацистам полковник обозвал просто «неумным» шагом.

— Если хотите знать, Градец, я был уверен, что вы там меньше почерпнете. Мне просто хотелось вас немного проветрить… — улыбнулся Шонесси.

После ужина я рассказывал обо всем Сильвио.

— А ты мне еще не верил, когда я вернулся из Вердена, и обругал меня тогда пессимистом. Теперь ты понимаешь, что у американцев имеются вполне определенные планы в отношении послевоенной Германии?

— Но объясни мне тогда… С одной стороны, Эйзенхауэр кричит, что нацизм нужно выкорчевывать…

— …Ввести демократию, отдать всех военных преступников под суд международного трибунала, распустить картели? Я это знаю, но я знаю и то, что генерал, который должен распустить все эти тресты и картели, Дрейнер, — член и казначей фирмы «Диллон, Рид и К°». А это сугубо американская фирма! Более того, в тридцатые годы эта фирма финансировала нацистов…

После ночной передачи я долго не мог уснуть. И теперь о том, что видел в Аахене, я рассказывал Георгу. Было трудно обрисовать ему положение, не компрометируя наших мероприятий. Я сказал, что американским офицерам нелегко определить, кто из немцев был нацистом, а кто — нет.

Георг рассмеялся:

— Это так просто! Нужно только задать каждому немцу три вопроса. Во-первых, как он мыслит структуру послевоенной Германии. Ненацисты обо всем уже подумали. Нацист же об этом не имеет ни малейшего представления. «Народ без жизненного пространства!» — вот все, что он скажет о послевоенной Германии. Второй вопрос: что он знает о концлагерях и как там обращались с коммунистами, евреями и русскими военнопленными? Если немец начнет утверждать, что он ничего об этом не знает, то он или трус, или, быть может, виновен. Третий вопрос: почему его не интересует судьба соотечественников? Если он тебе ответит, что это уже политика, а политикой он не занимается, то этот немец просто-напросто лгун, так как нацисты никогда никому не позволяли быть аполитичными…

Георг внимательно слушал меня, когда я рассказывал об Оппенхофе и Фильзере.

— Это ничего не значит, — заключил он. — Пусть нам только дадут возможность самим навести порядок. Вопреки всему в Германии достаточно порядочных людей! Нужно только приободрить их…

Я ничего не ответил. Мне невольно вспомнился английский капитан Маколастер, который как-то сказал в Нормандии: «Я не могу понять вас, американцев!» От Урсулы Бекерат я услышал почти то же самое.

Светало, а я все еще никак не мог уснуть: положение в Аахене не давало мне покоя.

Через несколько дней, 11 февраля, всех сотрудников отдела по ведению психологической войны срочно собрали вместе. Самая большая студия радиодома и два прилегающих к ней конференц-зала были забиты до отказа. Я сидел рядом с капитаном Фридменом. Он расспрашивал меня о моих аахенских впечатлениях.

— Я был там персоной нон грата, — ответил я. — Мне не пришлось побывать у коменданта, так как наше радио слишком долго твердило немцам что-то о денацификации.

В студию вошли старшие офицеры, среди них был полковник Макдугал. Все ожидали прихода генерала. Видимо, речь пойдет о чем-то очень важном.