— Я слышал об этом, — буркнул Сабан.

— Она будет подстрекать Лаханну сопротивляться нам, поэтому я должна сопротивляться Дирэввин, — она безмятежно улыбнулась, словно это объяснение должно было успокоить Сабана.

Он вгляделся в затенённый ров, в котором густо цвели розовые и коричневые орхидеи. Дети столпились вокруг Орэнны. Она отламывала кусочки медовых сот и раздавала их в их нетерпеливые ручонки. Сабан обернулся к ней и как всегда поразился её ослепительной пугающей красоте.

— Я могу жить здесь, — сказал он, указывая на старую хижину Санны. — Лучше жить здесь, чем в Рэтэррине, по крайней мере, пока мы перемещаем камни.

— О, Сабан! — она с упрёком улыбнулась. — Ты не понимаешь ничего из того, что я тебе сказала? Я обрезала свои волосы! Я отказалась от прошлой жизни! Теперь я посвящена Лаханне и только Лаханне. Ни Слаолу, ни тебе, ни кому-либо другому, кроме Лаханны! Когда храм будет построен, мы снова будем вместе, потому что в этот знаменательный день Лаханну с помощью лести и уговоров заставят отказаться от своего одиночества. Но до тех пор я должна делить с ней это одиночество.

— Мы муж и жена! — сердито запротестовал Сабан.

— И мы снова будем мужем и женой, — спокойно сказала Орэнна, — но сейчас я жрица Лаханны, и это моё жертвоприношение.

— Камабан приказал тебе это? — с горечью спросил Сабан.

— Я увидела это во сне, — твёрдо сказала Орэнна. — Лаханна приходит ко мне. Она, конечно, сопротивляется, но я терпелива с ней. Я вижу её женщиной, одетой в длинное ослепительно сверкающее платье! Она так прекрасна, Сабан! Такая прекрасная и страдающая. Я вижу её на небе и зову её, и иногда она слышит меня. А когда мы приведём Слаола в храм, она придёт к нам. Я уверена в этом, — она улыбнулась, ожидая, что Сабан разделит её счастье. — Но до этого дня, — продолжила она, — мы должны быть спокойными, послушными и добродетельными, — она повернулась к детям. — Какими мы должны быть?

— Спокойными, послушными и добродетельными, — хором отозвались они.

Она снова повернулась к Сабану.

— Я не могу помешать тебе приходить в мою хижину, — тихо сказала она, — но если ты сделаешь это, то спугнёшь Лаханну, и храм станет бесполезным и бессмысленным.

По возвращении в Рэтэррин Сабан направился к Хэрэггу и рассказал главному жрецу о том, что говорила Орэнна. Хэрэгг выслушал, подумал некоторое время, затем пожал плечами.

— Это жертва, которую ты приносишь, — сказал он, — и мы все заплатим цену за храм. Твоего брата мучают видения, мне пришлось снова стать жрецом, а ты на некоторое время потеряешь Орэнну. Ничто хорошее не даётся легко.

— Так я не должен настаивать на том, чтобы спать с ней?

— Возьми себе рабыню, — сказал Хэрэгг своим зловещим голосом. — Забудь Орэнну. Сейчас она должна разделить с Лаханной её одиночество, а ты должен строить храм. Поэтому возьми себе рабыню и забудь свою жену. И занимайся строительством, Сабан, только строительством.

До начала строительства Сабану нужно было доставить камни из Каталло. Он понимал, что не сможет воспользоваться прямой дорогой в Рэтэррин, которая пересекала болота Мадэна, и поднималась по крутым холмам к югу от этого поселения — огромные валуны не преодолеют такие препятствия. Поэтому он провёл всё лето в поисках более удобного пути. Он настоял, чтобы его сопровождал Леир, так как, объяснил он Орэнне, мальчику пришло время научиться выживать вдали от любого селения. Они с Леиром бродили на западе от селения в поисках тропы, которая обошла бы заболоченные земли и высокие холмы. Так они провели большую часть второй половины лета, и случайно Сабан обнаружил тропу, по которой можно было вывезти камни из Каталло — сначала в сторону заходящего солнца, затем сделать широкий разворот, и приблизиться к Храму Неба с запада.

Сабан получал удовольствие от компании Леира. Они зорко выслеживали изгоев, но не встретили ни одного, потому что в этом западном краю было много охотившихся воинов Рэтэррина. Сабан научил Леира пользоваться луком, а в последний день, после того как Сабан одной стрелой ранил годовалого оленя, он позволили Леиру добить животное копьём. Мальчик энергично сделал это, но выглядел удивлённым тем, как много силы необходимо, чтобы проткнуть оленью кожу. Он успешно увернулся от молотящих копыт животного и удачно ударил копьём. Так как это было первое убийство, совершённое его сыном, Сабан смазал лицо мальчика кровью оленя.

— Олень вернётся к жизни? — спросил Леир у своего отца.

— Не думаю, — с улыбкой ответил Сабан. Он содрал кожу с брюха животного, затем достал нож, чтобы разрезать мышцы, покрывающие внутренности. — Мы почти полностью съедим его!

— Мама говорит, что мы все вернёмся к жизни, — серьезно сказал Леир.

Сабан встал на ноги. Его ладони и запястья были покрыты кровью.

— Что говорит?

— Она говорит, что могилы опустеют, когда храм будет построен, — серьёзно сказал Леир. — Все, кого мы когда-либо любили, вернутся к жизни. Вот что она говорит.

Сабану стало интересно. Возможно его сын неправильно понял слова Орэнны.

— Как мы их всех прокормим? — шутливо спросил он. — Сложно прокормить ныне живущих, не говоря уже о мёртвых.

— И никто никогда не будет болеть, — продолжил Леир, — и никто не будет несчастным.

— А именно для этого, мы строим храм, — сказал Сабан, снова принимаясь за тёплую тушу, и разрезая ножом мышцы, чтобы выпустить извивающиеся кишки оленя. Он решил, что Леир должно быть просто сбит с толку, так как ни Камабан, ни Хэрэгг никогда не утверждали, что храм победит смерть. И этой ночью, после того как он и Леир принесли тушу оленя в Рэтэррин, он спросил Камабана о словах Орэнны.