Когда Камабан вышел из храма в сопровождении своих воинов, Сабан опустился на длинный камню и глубоко вздохнул. День был холодным, но с Сабана всё ещё градом катился пот. Килда подбежала к нему и взяла Ханну на руки.

— Я думала, что он убьёт вас обоих! — сказала она.

— Я поклялся жизнью моей дочери за жизнь Ханны, — глухо сказал Сабана. — Он узнал, кто она, а я поклялся, что это не так, — он закрыл глаза, его трясло. — Я принёс лживую клятву.

Килда молчала. Рабы уставились на Сабана.

— Я подверг риску жизнь Лэллик, — слёзы лились по его щекам, оставляя полосы на светлой каменной пыли.

— Что ты будешь делать? — тихо спросила Килда.

— Боги должны простить меня, больше не сможет никто.

— Если ты построишь богам храм, — сказала Килда, — они простят тебя. Построй его, Сабан, построй, — она протянула руку и утёрла слёзы с его лица. — А как ты поднимешь перекладины?

— Я не знаю, — ответил Сабан. — Я, правда, не знаю.

«Но если он придумает это, — подумал он, — тогда вероятно боги смилуются над ним, и Лэллик будет жить». Теперь только храм может спасти её, и он повернулся к рабам.

— Работайте! — приказал он им. — Работайте! Чем скорее всё будет закончено, тем скорее вы все будете свободны!

И они работали. Они били молотками, откалывали куски от камней, долбили камни и землю, и шлифовали поверхность камней. Их руки постоянно ломило от боли, ноздри забивались пылью, и жгло глаза. Самые сильные трудились над длинным камнем, и, как и обещал Сабан, он был готов незадолго до середины зимы. Наступил день, когда был готов и превратился из куска скалы в стройный, изящный, слегка конусовидный монолит. Сабан уже знал, как можно установить его. Он припомнил совет Галета и предложил поднимать камень боком, так как опасался, что узкий камень может переломиться надвое. Но сначала камень нужно было передвинуть к краю его ямы, и на это ушло шесть дней, заполненных работой с рычагами, потом и ругательствами. А потом его нужно было поставить набок, и на это ушёл ещё один целый день. Наконец он стоял на направляющих брёвнах, и Сабан обвязал верёвки по всей длине камня и привязал постромки к шестидесяти волам, которые должны были втянуть камень в яму.

Яма была самой глубокой, какую Сабан когда-либо видел. Её глубина была в два человеческих роста, и он выложил её уклон и противоположную уклону стенку ямы расколотыми надвое брёвнами, смазанными свиным жиром. Верёвки протянулись от камня над ямой, через ров и валы к стаду из шестидесяти волов. Их дыхание образовывало лёгкий туман. Сабан подал сигнал, и погонщики начали колоть стрекалами животных, а скрученные кожаные верёвки поднялись над землёй, выровнялись, задрожали и напряглись, и, наконец, камень медленно двинулся вперёд.

— Теперь медленнее! Медленнее! — кричал Сабан. Он опасался, что камень может опрокинуться, но он достаточно безопасно скользил вперёд, откалывая щепки от бревенчатых роликов. Рабы вытягивали брёвна из-под задней части колонны, а её передний край уже приблизился к уклону. Затем одна из верёвок порвалась, вызвав шквал криков и долгое ожидание, пока не принесли новую верёвку и привязали её к упряжке.

Волов опять начали подгонять, и огромный камень очень медленно скользил вперёд, пока половина его не начала нависать над уклоном, а другая половина всё ещё оставалась на роликах. Затем волы потянули вперёд ещё немного, и Сабан закричал погонщикам остановить животных, потому что камень, наконец, начал качаться. Какое-то мгновение он, казалось, балансировал на краю уклона, а потом его передняя часть рухнула вниз по брёвнам. Земля сотряслась от удара, и огромный валун скользнул вниз по уклону в яму.

На ночь Сабан оставил камень в этом положении. Один конец колонны под углом устремлялся в небо, а выточенный на нём выступ, который будет креплением для перекладины самой высокой арки, застыл под светом зимних звёзд.

На следующий день он приказал рабам принести корзины с меловым гравием и речными камнями к краю ямы и обвязал десять верёвок вокруг наклонённого камня. Он протянул верёвки через верх треноги, которая была в четыре раза выше человеческого роста, и дальше к волам, ожидающим с внешней части рва. Выемка в вершине треноги, через которую скользили верёвки, была гладко отполирована и смазана жиром. Сами верёвки тоже были смазаны жиром. Камабан и Хэрэгг оба пришли посмотреть, и главный жрец не смог сдержать восхищения.

— Я и не предполагал, что такой огромный камень вообще можно поднять! — воскликнул он.

«А если камень сейчас разломится, — подумал Сабан, — храм никогда не будет построен, потому что таких длинных камней, которыми можно заменить этот первый большой камень, больше нет».

Большая часть утра ушла на то, чтобы правильно расставить ряды волов, закрепить основания треноги в небольших углублениях в земле и привязать верёвки, но, наконец, всё было готово, и Сабан махнул погонщикам волов и стал наблюдать, как верёвки оторвались от земли. Тренога врезалась в землю, она скрипела, а верёвки были туго натянуты. Погонщики били волов стрекалами, так что кровь стекала по их задним ногам. Верёвки, казалось, сейчас застрянут на вершине треноги, потому что произошёл резкий толчок, и тренога задрожала, но потом они скользнули, и вдруг образовался маленький зазор между колонной и уклоном. Рабы сразу же начали забивать зазор камнями, принесёнными с реки.

— Подгоняйте их! — закричал Камабан. — Подгоняйте их!

Волы склонили головы, содрогающаяся тренога скрипела. Поднимаясь, передний край камня сдирал древесину брёвен, которыми была вложена глубокая яма, но чем выше поднимался камень, тем легче становилось тянуть, потому что верёвки, проходящие через вершину треноги, теперь натягивались почти под прямым углом к камню. Сабан смотрел, затаив дыхание, а камень поднимался и поднимался, его основание обдирало внутреннюю часть ямы, рабы кидали корзины меловой крошки и камней на уклон, чтобы если камень упал бы назад, то не разрушился.