— Я убил шестьдесят три человека, — сказал он, — а у кое-кого ещё больше шрамов убийства, чем у меня.

— Я убил двоих, о которых я знаю, — сказал Сабан, — но сейчас их будет три, а шестьдесят три души в загробной жизни будут передо мной в долгу, а Дирэввин поблагодарит меня.

— Дирэввин! — презрительно сказал Джегар. — Шлюха. Ты умрёшь ради шлюхи?

Он внезапно побежал к Сабану, делая выпад копьём, и расхохотался, когда Сабан неуклюже отступил в сторону.

— Иди домой, Сабан, — сказал Джегар, опуская остриё своего копья. — Какая мне выгода убивать такого телёнка как ты?

Сабан ударил копьём, но клинок был презрительно отбит в сторону. Джегар опять сделал выпад, почти небрежно. Сабан отбил копьё в сторону и увидел, что меч быстро движется с противоположной стороны, и вынужден был отпрыгнуть назад, чтобы избежать резкого удара. Потом снова ударило копьё, затем меч, и он отчаянно пятился назад по покрытой листьями рыхлой земле, загипнотизированный сверкающими клинками, которыми Джегар владел с таким уверенным мастерством. Сражения были жизнью Джегара, и он практиковался с оружием каждый день, и долго обучался компенсировать свою искалеченную руку. Джегар вновь ударил копьём, затем внезапно прекратил атаку, покачав головой.

— Ты не самый лучший убийца, — презрительно сказал он. Некоторые из его воинов поднялись на пригорке, наблюдая за схваткой, и Джегар отмахнулся от них рукой. — Это наш спор, — сказал он, — и он уже закончен.

— Он не закончен, — сказал Сабан, и стремительно нанёс удар копьём, отдёрнув его обратно, когда Джегар начал отражать его, а затем ударил вновь, целясь Джегару в горло, но Джегар уклонялся и отбивал копьё своим мечом.

— Ты правда хочешь умереть, Сабан? — спросил Джегар. — Но ты не умрёшь. Если ты будешь биться со мной, я не убью тебя. Вместо этого я поставлю тебя перед собой на колени и помочусь на твою голову, как я уже это делал.

— Я помочусь на твоё тело, — сказал Сабан.

— Глупец! — сказал Джегар. Он ударил копьём со змеиной скоростью, отбрасывая Сабана назад, потом опять нанёс удар снова, и Сабан запрыгнул на камень так, что стал выше Джегара, но тот замахнулся мечом по ногам Сабана, вынуждая того отступить ещё выше. Джегар расхохотался, увидев страх на лице Сабана, шагнул вперёд, чтобы уколоть копьём, и в этот момент Слаол поразил его.

Тонкий луч солнца пробился через множество колышущихся зелёных листьев. Это был клинок солнечного света, скользнувший среди ветвей, чтобы поразить и ослепить Джегара. Блеск длился всего лишь мгновение, но Джегар отклонился и дёрнул головой, и в этот момент Сабан спрыгнул с камня и вонзил своё копьё прямо Джегару в горло. Он громко кричал при этом, и это был крик во имя мучений Дирэввин, его собственной победы, и его радости, которую он испытал, увидев пролившуюся кровь своего врага.

Джегар упал. Он выронил копьё и вцепился руками в горло, где его дыхание булькало в тёмной крови. Он согнулся, его колени подтянулись к животу, а глаза закатились, когда Сабан провернул бронзовый клинок, затем провернул его снова, так что ещё больше крови потекло на траву. Он вытащил копьё, а Джегар снизу глядел на него, не веря в случившееся. Сабан вонзил клинок в живот своего врага.

Джегар задёргался и замер. Сабан с широко открытыми глазами, и тяжело дыша, смотрел на своего врага, не осмеливаясь поверить в то, что Джегар мёртв. Он думал, что тот победит, и так почти и случилось, но вмешался Слаол. Он вытянул копьё из тела Джегара, и повернулся в сторону потрясённых воинов Рэтэррина.

— Идите и скажите Ленгару, что Дирэввин отомщена, — сказал он. Он плюнул на тело Джегара.

Люди Джегара ушли, а Сабан наклонился, чтобы развязать кожаные ремешки, привязывающие меч к безжизненной руке Джегара.

— На сколько вы останетесь в Сулле? — спросил он Льюэдда, который был рядом с Сабаном во время яростной схватки.

— Недолго, — сказал Льюэдд. — Нам надо вернуться домой к Летнему Солнцу. А что?

— Я вернусь через четыре дня, — сказал Сабан, — и вернусь в Сэрмэннин с вами. Дождись меня.

— Четыре дня, — сказал Льюэдд, затем отшатнулся, увидев то, что делал Сабан. — Куда ты собрался? — спросил он.

— Я вернусь через четыре дня, — повторил Сабан, и больше не сказал ни слова. Он поднял свою ношу и пошёл вверх по холму.

Сабан был уставший, голодный и больной. Он шёл большую часть ночи и дня, сначала двигаясь на восток от Суллы, затем по старой торговой тропе на север через нескончаемые леса. Сейчас, на второй вечер после выхода из Суллы, он забрался на протяжённый вычищенный от деревьев пологий холм, однако если урожай когда-то и рос на его склоне, то теперь тут рос только папоротник. Не было видно и свиней, единственных животных, которые едят папоротник, и ни одного живого существа вокруг, куда простирался взгляд. Вечер был тёплым и душным, совсем не было птиц, и когда он остановился и прислушался, не услышал ничего, даже звука ветра в папоротниках. И он понял, что вероятно таким был мир перед тем, как боги населили землю людьми и животными. Вокруг низкого солнца клубились облака, затемняя все позади него.

Сабан оставил свой лук, колчан со стрелами и копьё у Льюэдда, и держал в руках только тяжёлый свёрток, завёрнутый в окровавленный плащ Джегара. Он был весь в грязи, волосы свисали. С того времени, как он покинул Суллу, он задавал себе вопрос, зачем он совершает это путешествие, и не находил ответа, кроме веления чувств и долга. У него было обязательство, и жизнь была полна таких обязательств, которые нужно уважать, если хочешь, чтобы судьба была благосклонна к тебе. Каждый знает это. Рыбаку посылается хороший улов, и он должен кое-что вернуть богам. Обильный урожай — и часть его отдаётся на жертвоприношение. Благосклонность порождает то же самое в ответ, а проклятие так же опасно для того, кто его посылает, как и для того, на кого оно направлено. Всё хорошее и плохое в мире уравновешено, вот почему люди так внимательны к знамениям, но некоторые, как Ленгар, пренебрегают этим. Они просто нагромождают зло на зло, и бросают вызов богам, но Сабан не будет таким. Его беспокоило, что часть его жизни была уничтожена, и поэтому он шёл по этому долгому пути по заросшему папоротником холму, где ничего не шевелилось и не издавало ни звука. Густые деревья покрывали холм, и ему было страшно заходить в их тень, когда наступила ночь. Страх усилился, когда он дошёл до окраины леса, и увидел стоящие по обе стороны тропы подобно стражникам два тонких шеста, увенчанные человеческими головами.