Шрифт:
Их повесили в центре Зарайска.
А пару дней назад кто-то из наших встретил в Москве Шевырева. Обычно члены разных «пятерок» не знают друг друга в лицо. Но так уж вышло, что этот наш бывал связным. И был знаком не только со старшим погибшей «пятёрки», но и с Шевыревым.
Наш проследил. До самой квартиры. Через день Шевырева выдернули прямо из его кресла перед телевизором…
Вот, значит, почему он в тапочках…
– Ну, рассказывай…
– Ч-что?
– Как товарищей своих сдавал.
– Я не…
– Сколько тебе заплатили?
– М-м-мне… не платили… – Губы у Шевырева трясутся. И вообще вызывает он скорее брезгливость, чем ненависть. Словно не человек, а запуганное животное.
– Значит, за квартирку московскую продался. За работу непыльную… Отвечай! – старший приезжих ткнул его кулаком под рёбра.
– Нет!
– Все погибли, а ты целёхонек. Почему?
– Я сам ушёл… Меня не было там… Я не знал.
Старший переглядывается с Михалычем и сплёвывает под ноги. Опять смотрит в наполненные ужасом глаза Шевырева и достаёт из кармана «Макаров»:
– Хоть перед смертью не лги. Исповедайся. На том свете легче будет.
Пленник, как под гипнозом, таращится в зрачок пистолетного ствола. И слабо бормочет:
– Заметил, что меня «пасут»… И сразу в Москву. Это ещё за два дня было.
– А своих, значит, никого не предупредил?
– Я испугался…
– Но ты ведь мог позвонить из Москвы. И остальные тоже легли бы «на дно».
– Меня могли вычислить…
– За себя испугался? А как же остальные?
Шевырев всхлипывает:
– Я никого не сдавал… Я не виноват.
Пауза. Всего минута, показавшаяся долгой, словно полчаса. Старший приезжих вглядывается в искажённое, заплаканное лицо пленника. Наконец сухо выговаривает:
– Виновен.
Короткий кивок Михалыча:
– Виновен.
Люди в шапочках-масках, один за другим, повторяют это слово. И я разжимаю сухие губы и говорю:
– Виновен.
Шевырева отпустили, и он сразу же осел на пол. Будто не человек, а комок тряпья.
– Именем Российской Федеративной Республики, за трусость и предательство…
Старший передёргивает затвор «Макарова». Шевырев тонко, протяжно стонет, пытается отползти. Хлопок из глушителя. Тело дёргается…
Следующий выстрел – Михалыча. Потом – остальные…
В комнате – острый запах крови и пороха. Шевырев уже мёртв. Но каждый из нас должен нажать спусковой крючок. Так положено. Вместе мы вынесли приговор. Вместе его исполнили…
Тело завернули в полиэтилен. Погрузили в кузов машины. «Газель» взрыкнула мотором, преодолевая колдобину, и растворилась в темноте…
Возвращались молча. Только у самого дома Старик вдруг остановился в переулке. Голос у него был ровный, и лицо в отсвете чужого окна казалось таким же спокойным.
– Не дай бог кому-нибудь из нас… Но если это случится… Вы знаете, что делать. Даже если это буду я…
Тогда не думала, что однажды его слова исполнятся.
Я оказалась плохой ученицей, Михалыч. Там, в подвале «Глубины», я так и не смогла…
А сейчас? Хватит ли меня на ещё один приговор?
Глава 8
Вертолёт взмывает и берёт курс на восток. К московскому комплексу зданий СОКа в районе бывшего парка Культуры. Из-за гула разговаривать в вертолёте тяжело, но полицай, сидящий рядом с Грэем, всё-таки пытается. Кажется, хочет разузнать – трудно ли устроиться в «охранку».
– А чем плохо в «Кобре»? – вежливо улыбается доктор.
Оказывается, хуже перспективы карьерного роста. В спецотряде МВД тоже неплохо. Но главное, всё-таки – физические данные. Зато в «охранке» по-настоящему ценят мозги. Пускай и платят ненамного больше.
Значит, карьеры захотелось… Ну да, ему же лет двадцать пять, а до сих пор – «старлей».
Заканчивал училище, наверное, ещё при Правительстве Доверия. Почти одногодок Влада Ерёмина. Хотя выглядит лучше. Моложе. Розовый, сытый, накачанный. Довольный жизнью. Если б не мелкие карьерные затруднения. Впрочем, нет. Для него они – не мелкие. Давно мог бы получить ещё одну звёздочку. Но в «Кобре» растут медленно. Даже ихний главный всего-навсего генерал-майор.