— Бабушка! — крикнул Нефедов. — Мама моей мамы!

— Значит, жива еще? — обрадовался Докторенко, словно узнал о доброй знакомой. — Ясно!

— Какое это имеет значение? — процедил сквозь зубы Нефедов.

— Разное, — невозмутимо пискнул сержант, перекладывая страницу протокола и показывая большим пальцем в потолок. — Указание сверху... Не помню точно, с какого года, всех родственников приказано записывать.

— Пока вы записываете, — простонал Нефедов, — вор за тридевять земель удерет! А сейчас он, может быть, продает на базаре мой пиджак.

Докторенко без звука улыбнулся и подождал, пока перекипит пострадавший.

— Вы — нервный человек, я заметил, — похвалился он своей наблюдательностью. — Преступник — не дурак, чтобы с вашим пиджаком сразу же спешить на базар и попасться. Ну, зачем ему эта самая торговля, когда в вашем пиджаке, по вашим показаниям, уже были наличные? Преступник, если хотите знать, самый умный человек, — тут сержант Докторенко спохватился и добавил, что в своем деле, конечно.

А Нефедов понял, что он глупее преступника и, уж само собой, сержанта Докторенко.

— Давайте приметы, — попросил тот.

— Вора?

— Соседа. Вором его назвать еще нельзя. Не доказали. Сейчас гуманизм.

Нефедов вспомнил молодое лицо парня, блестящие глаза, зараженные неуемным любопытством, и сказал устало:

— Курносый...

— В Ливнах половина — курносые, — проворчал сержант своим мышиным голоском, — посмотрите на меня... Как одет?

— Да он голый лежал! Под простыней. Я его и не видел толком. Только нос да ноги. Ноги черноволосые!

Но про ноги сержант записывать не стал, и Нефедов, приобщаясь к делу сыска, понял — не станут же поддергивать брюки у всех курносых, чтобы проверять, какие волосы на ногах.

— Ясно, — словно бы поставил точку Докторенко, собирая бумаги. — Надо бы, Юрий Евгеньевич, пиджак надевать, когда идешь на улицу. Себе и другим спокойнее.

Нефедов не стал с ним спорить, как схватился по этому поводу с директором гостиницы час назад.

— Я уехать хочу.

— Найдем пиджак — уедете. Посидите часик... Я займусь.

Нефедов хотел пожаловаться, что еще не завтракал, что у него — ни копейки, но постеснялся. В слове «займусь» ему послышалась надежда, и он проникся к сержанту благодарностью.

Он обхватил лоб ладонью, проверяя, не слишком ли горячая у него голова, оперся локтем о стол, задумался и стал ждать. Вспоминались и лезли в глаза то кувшинки на далеком озере, то пес, лаявший на каждое шевеление, то машины, гибнущие на совхозной свалке...

Заглянула в номер уборщица, спросила:

— Курить хотите?

Нервничая, он давным-давно извел все свои сигареты и спички, так что уборщица, деловито вытряхнув папироску и положив на стол спички, утешила.

Он чиркнул спичкой, и вдруг, словно бы вырвавшись из-под контроля, перед ним во весь рост встало то, о чем он старался не думать, но что еще ожидало его. На заводе, куда он вез дефектный акт. Дома, где Вера спросит о квартире, а о ней можно уже помалкивать. Может быть, и Вера уйдет от него? Зачем он, правда, ей, такой недотепистый?

Всю ночь и все утро он отгонял от себя эти мысли, то обмирая от страха, то понимая, что не мог поступить иначе. Хождение с командировочным даже радовало тем, что отвлекало. И вот... За окном помаячил и укатил из Ливен его поезд. И сержант Докторенко наконец вернулся. Без пиджака...

— Почему я такой невезучий? — спросил его Нефедов. — Где какая нелепость — там и я!

— Невезучесть — это суеверие, — пропищал Докторенко, останавливаясь у окна. — Примеры есть?

Нефедов рассказал ему про сказочное озеро, про Васятку, про удочки, которые он сначала отдал жулику, а потом у него же купил.

— Дорого?

— Двадцать пять.

— Ого-го! — сказал сержант Докторенко — внезапно почти басом. — Заявили хоть на этого жулика? Заявили, конечно!

— Связываться не хотелось...

— Вот за это вы и наказаны! Сами спрашиваете с нас, а сами...

— Это еще не все. Мне и на работе будет. Обязательно!

И он рассказал про машину, про дефектный акт, и сержант пораженно и звонко пискнул:

— Так это... Юрий Евгеньевич! Вы же... ну, это... вы же... молодец! Я вам и пиджак лопну, а найду! У меня жена на свекле работает!

Но Юрий Евгеньевич горестно вздохнул и пожаловался ему:

— Мой поезд ушел...

— Утром ушел харьковский, — нервничая, даже губы покусывая, размышлял Докторенко. — По моей версии — ваш пиджак с ним и уехал. Были бы приметы надежней — послали бы вдогонку телефонограмму. А то — курносый... Посмотрите этих... — Он подошел к столу и разложил перед Нефедовым три фотографии. — Курносые... Из личного, так сказать, архива.

На фотографиях были такие курносые, что даже Нефедов не удержался от слабой улыбки.