Шрифт:
— Поехали, водитель! А вы, граждане, готовьте билеты. Ваш билет... Держите... Ваш... Так... Ваш, бабушка?
— Да тута... Тута вот где-то... Тута был...
— Ищите. Думаете, посреди степи порядка нет?
— Ох, вот! Вот он!
— Так...
Она дошла до Нефедова, прочитала справку, поправила фуражку и пропела ядовито:
— Ха-ха-ха! Водитель! Липой безбилетников прикрываете?
— Какой липой? Ты что, с ума сошла?
— Липа как липа. Без печати. Хабарничаете?
— Что ты, — снова буркнул водитель, — верно, с ума сошла?
Автобус набирал ходу.
— Ну-ка, дайте документик какой-никакой, гражданин-товарищ! Нету? Очень удобно, конечно, ездить с такой бумажкой — без документов, а не стыдно? А ну, водитель, остановите автобус!
— Мне его милиционер привел! — ответил водитель, а «финтифлюшка» громче крикнула, приказывая:
— Стой!
И автобус завизжал тормозами, как побитая собака.
— Вылазьте! — приказала контролерша Нефедову. — Слышите?
— Да его правда милиционер привел, — сказал кто-то.
— А вы не суйтесь! Вас это не касается. Вылазьте. Гражданин!
В автобусе стояла неподвижная тишина, и в этой тишине солдатик прохрипел:
— Видишь, человек даже без пиджака? Обокрали его. Курица!
— Я не курица, — пронзительно закричала контролерша, — а...
Но кто она, ей не дали досказать. Автобус грохнул, как бомба, и осколками полетело в смазливую контролершу:
— Да ты не курица, а цыпленок!
— Сочувствие надо иметь!
— Дали тебе власть, так помогай людям!
— А ну вылазь сама!
— Чего вы? — пролепетала девушка в форменной фуражке.
— Вылазь!
Как села она посреди степи, так и осталась посреди степи, а бойкий автобус, гомоня веселыми голосами, покатил дальше, к горизонту, у которого темнели деревья.
ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ
— Квартиру? — директор сорвал трость с кресла и пустился к приснеженному окну, показывая Охрименко свою длинную и сухую спину. — Вы не того, случайно?
Сдача свеклопосадочной машины оттянулась на самый конец года, на его последние дни, которые уже наступили. А машину все еще не сдали, и не было уверенности, что сдадут. Между тем жизнь шла, перед Новым годом, по традиции, затевались заводские новоселья, многие семьи укладывались для переезда в свежий дом и покупали мебель, пахнущую стружкой и клеем. Но Нефедову это не светило.
— Какая квартира? — спросил директор, даже не глядя на Охрименко.
Нет, поездка Юрия Евгеньевича в совхоз не входила в число приятных директорских воспоминаний. Храбрая подпись заводского инженера на дефектном акте, может быть, у кого-то и вызывала восхищение, только не у директора.
— Пусть скажет спасибо, что оставили его на заводе.
Директор закинул назад руки, и Охрименко молча смотрел на директорскую трость. Она была светло-восковая, резная — друзья, по рассказу самого Павла Семеновича, прислали с Карпат, где гуцулы сохранили любовь к дереву и древнее искусство резьбы по нему. В пальцах директора белела конская голова, опутанная длинной гривой, которую он будто бы оглаживал. Очень хотелось найти добрые слова о Юре Нефедове, но вместо них на языке закипало восхищение этой красивой резной палкой, а для Юры уже искались слова утешения и оправдания — для себя. А директор прибавил:
— Я надеюсь, вам не приходит в голову, что какие-то мелкие мстительные чувства толкают меня на отказ? Но квартир мало, мы вынуждены выбирать. А если уж выбирать, то я за людей, которые всегда с заводом. Согласны?
— Разумеется.
За окном повалил снег...
Снег валил все неудержимей и гуще, крупные хлопья беззвучно падали на развесистую меховую шапку человека, который «шлепал» по улице и нес на плече елку. Хлопья засыпали елку и следы крупных ботинок, а человек «шлепал» и думал, что вот так же бесшумно, как этот снег, идет время. И проходит. И тает...
Воинственные уличные пацаны бегали вокруг. Подгребали, наклоняясь, свежий снег, лепили безопасные «ядра» и весело швыряли их друг в друга. Бац! Крупный снежок прилепился к малахаю прохожего с елкой. Но мальчишки не испугались, они знали Женькиного отца, лишь замерли на миг, на всякий случай. А Нефедов, повернувшись, улыбнулся им.
Дверь не хотела его пускать. Сильная и зловредная пружина парадного входа защемляла дверью то самого Юрия Евгеньевича, то елку, истоптанный снег усеялся хвоей и продолжал усеиваться, пока мальчишки не подержали дверь.