Едва войдя в комнату, Нефедов поставил елку у ноги, как часовой винтовку, и застыл в испуге: Вера, взгромоздившись на стул на подоконнике, снимала шторы с окна. Стул качнулся, Нефедов сорвался с места на помощь Вере, но она уже уцепилась за оконный шпингалет.

— Сверзишься! — с натужной веселостью сказал Нефедов, прислонил елку к столу и сел на диван, думая, как бы понезаметней сунуть в рот таблетку.

На диване, рядом с Нефедовым, откинул крышку чемодан с горой домашних пожитков. Над диваном выделялись пятна, там, где вчера еще висели семейные портреты. Вера осторожно слезла со стула, спрыгнула с подоконника и подошла к дивану.

— Принес?

Юрий Евгеньевич положил прямо в чемодан свой малахай, на котором еще не весь снег растаял.

— Елку вон принес.

— А ордер?

— На работу, что ль, не пошла? — спросил он вместо ответа.

— Отпросилась...

Замолчали, молчанье скоро стало казаться нестерпимо долгим, и Нефедов даже возмутился:

— Дадут поесть?!

В комнату вступила Марья Андреевна, неся супницу с торчащей из нее ручкой половника, а Нефедов пересел за стол, поскрипел стулом и сказал:

— Эта квартира чем хороша? Близко от завода!

Он потянулся к хлебнице, поставленной Верой, но Марья Андреевна как ни в чем не бывало спросила:

— А руки?

И он тихо поднялся и ушел.

— Нет! — заговорила Марья Андреевна, увидев слезы в глазах Веры. — Если мужчина вернулся домой расстроенный, жена должна овладеть собой, не выпытывать ни о чем, а накормить и рассказать что-нибудь веселое... В жизни есть только одна трагедия, ты знаешь какая. Последняя. Остальное так или иначе переживается... и даже становится смешным со временем.

— Не учите! — перебила Вера.

— Я делюсь с тобой опытом. Как-никак у меня было два мужа...

— И еще один человек, который приходил к вам после них.

— Да, его расстраивали в семье, и он приходил ко мне успокаиваться, — сказала бабушка и, как танцовщица, крохотными шажками выплыла в коридор.

Не успела захлопнуться дверь за ней — вернулся Нефедов, отирая руки.

— Юрий! — вскрикнула Вера, и Нефедов вздохнул:

— Двоих бы родить... У кого двое или больше — получили квартиру без разговоров!

И, похолодев, испугался. Он никогда не видел у Веры таких злых глаз. Сузившись, они оставили лишь острые, как лезвия, полоски голубизны.

— Отец! — сказала она брезгливо. — Как будто это только родить! А жизнь обеспечить? Самое необходимое — комнату!

— Вера!

— Да ты у меня не мужчина! Поскандалил бы!

Все же она сказала «у меня», он отложил ложку, которую взял было, и спросил:

— Скандалить? Вот это как раз бабье дело. Я — рабочий человек. Сама говорила: «Люблю смотреть, как мужики работают!»

— Иди к директору!

Нефедов подавился первой же ложкой супа.

— Да он смотреть на меня не хочет!

— А Нерсесян?

Появилась бабушка, неся сковородку, с которой щекотали ноздри запахи жаркого, и на ходу декламируя по поводу щедро глянувшего в оголенное окно солнца:

— Марья Андреевна! — попросила ее Вера. — Я капусту купила, соленую. В кухне, на подоконнике.

— Сейчас, сейчас. Будет и капуста!

Вновь остались вдвоем, однако тишина властно продолжалась, как после похорон. Надо было что-то немедленно делать, только Вера еще не знала — что. И пока думала, Марья Андреевна принесла банку капусты. И не выдержала:

— Верочка! У Юры напряженный момент с машиной.

— Чихала я на эту машину!

Чайная ложечка в банке, которую держала Марья Андреевна, зазвякала. Вера встала, сбросила халат и выпрямилась:

— Оденусь и пойду сама.

— Куда?

— В завком, к Нерсесяну.

Копию скульптуры, где человек перековывает меч на орало, И верх выгнутой бетонной Доски почета лепешками прикрыл снег, и кирпичное здание заводоуправления краснело на снежном фоне. Вера устремилась туда, но Нефедов предупредил:

— Нерсесян сейчас в кабинете не сидит.

— Почему?

— Конец года...

— Пошли на территорию.

Из распахнутых ворот выехала автоплатформа, груженная плугами: лемеха их блестели, а тела пылали.

— Раньше так не красили, а теперь и для наших полей стали красить, — сказал Нефедов. — Как тебе?