— Учитель математики, Иона Кисслер? — переспросила бабушка и даже языком прищелкнула от удивления. — Да он прекрасный человек, Лисси!

Я недоверчиво смотрела на нее. Разве не она надеялась, что я приму наконец свой дар? Нет бы порадоваться теперь, что так и вышло: я доверяю тому, о чем говорит мне Взгляд.

— Ну я же вижу! — настаивала, я.

Почему они меня не слушают? Особенно мама и бабушка — уж они-то должны знать, что я не стану выдумывать, что я вижу ауры достаточно давно и научилась в них разбираться.

— Тебе кажется, что ты научилась в них разбираться, — мягко поправила бабушка, ее тускло-серебряная аура заколыхалась в такт голосу. — Твой дар еще не развит, Лисси. Ты не умеешь правильно читать то, что видишь, путаешь фантазию с реальностью.

Все ясно: если отбросить вежливые обороты, мне только что сообщили, что я — дитя неразумное, сама не знаю, о чем говорю.

— С этим типом дело нечисто, — упрямо заявила я, скрестив руки на груди и чувствуя, как успокаивается сердце. Спор с родными позволял отвлечься от мыслей о том, что я никогда не смогу взглянуть на стертую ауру, не ощутив при этом тоскливой, мучительной пустоты.

— Иона — прекрасный человек, — недовольно возразил дядя. — Он регулярно работает добровольцем у нас в больнице, а дети считают его прекрасным учителем. Эмили очень расстроилась, что Лила в этом году у него не занимается.

Ну вот — мы опять вернулись к Эмили и Лиле. Говорить о которых почти так же приятно, как о мистере Кисслере. Я злобно фыркнула, не заботясь о том, как выгляжу со стороны. Судя по ауре, мой новый учитель математики не просто сделал что-то ужасное, а продолжает делать это по сей день. А мне некуда от него деваться. И как прикажете осваивать алгебру, если я рядом с ним и в кабинете-то находиться не могу — сознание теряю?

— Я просто не в состоянии учиться у Кисслера. Меня станет тошнить всякий раз, когда я его увижу. Я упаду в обморок, вырублюсь, отключусь — назовите, как угодно.

— Не накручивай себя, Лисси, — строго сказал дядя, его аура приняла форму, которую я про себя звала врачебной; она мерно и спокойно колыхалась в четко очерченных рамках. Связи, толще всех, что я видела до сих пор, тянулись от него к маме и бабушке, а они, в свою очередь, тоже соединялись между собой. И все трое — со мной. Выходит, я не совсем безнадежна. К сожалению, остальные проблемы решаются куда сложнее.

— Твой Взгляд не должен управлять тобой, — резко сказала бабушка.

Кори негодующе зарычал.

— Ты должна управлять им.

Я чуть не хрюкнула от раздражения. Никогда я им не управляла, даже не пыталась!

— Я не пойду на математику, — ровным голосом повторила я.

Мама укоризненно посмотрела на меня.

— Мы поговорим об этом, когда тебе станет лучше, — сказала она таким тоном, что я поняла: как только мне станет лучше, мне велят идти туда без всяких разговоров.

Да почему же мне никто не верит? Чушь какая-то!

Как только я разозлилась, нити ауры, соединявшие меня со взрослыми, напряглись с моей стороны. Мамины, с другой стороны, сделали то же самое, значит, ее раздражение никак не меньше моего. В общем, разговоры о болезни, которыми я пыталась добиться сочувствия, только рассердили взрослых.

— Говорят, тебя вырвало в столовой, — с сочувствием сказала вошедшая в комнату Лекси.

— Откуда ты знаешь? — подскочила я. — Ты же в другой школе!

— Тут маленький город, — подавив улыбку, ответил дядя Кори. — Новости летят быстро.

Я прожгла его злым взглядом. Вот скажите — что тут смешного?

Лекси подвинула к моей кровати одну из нераспакованных коробок и села, взрослые потихоньку вышли из комнаты. Наконец-то! Если я услышу еще хоть слово о том, какой замечательный мне достался математик, — заору в голос. При одной только мысли о его ауре у меня в жилах вскипает кровь.

— Ни о чем не думай, — приказала, выходя, бабушка. — Спи.

«Ага», — подумала я.

— Ага, — сказала я вслух.

— О чем не думай? — спросила Лекси.

Я смерила ее невидящим взглядом.

— О стертом, — ответила я наконец, меньше всего желая вновь пускаться в объяснения.

Лекси серьезно кивнула, хотя понятия не имела, о чем я, и терпеливо уставилась на меня, ожидая продолжения.

Слова рванулись из меня сами — скомканные, быстрые.

— Мой учитель математики — настоящий злодей! У него в ауре не осталось ни капли цвета, верней, она сама стала такой жуткой окраски, ты себе не представляешь. Когда я вижу ее, я всегда знаю, что человек совершил что-то ужасное. Мне плохо даже от одного пятнышка, а он такой весь!