– скорее спокойной ночи

– что уже так поздно

– половина третьего

– аня! – и какая-то новая интонация послышалась, – целую тебя

– по-христиански три раза знаешь я всегда так боялась везде написано в конце пасхальной утрени – христосованье с духовенством, – заторопилась, заторопилась она.

– но Пасха уже прошла

– прошла

– так что целую в лоб

– а я тебя… в ручку Он засмеялся.

– спокойной тебе ночи

– и тебе

Аня положила трубку, оторвалась от жестковатого дивана, на котором просидела весь разговор, и тут же села снова. Жалость, горячая, горькая, обрушилась на нее мощным светлым столбом, усадила назад. Человечек в прозрачном огненном цилиндре, жаркий плен.

И скажи ей сейчас батюшка: мне для моего счастья нужно, чтобы ты стала моей женой, – она пошла бы и стала. Или: мне для моего счастья нужно убить тебя, – она, не сомневаясь, подставила бы голову. Или: мне для моего душевного покоя нужно, чтобы ты оказалась в аду, – она и тут не раздумывала б ни секунды. Она положила бы душу. Аня вспомнила вдруг, что еще в пору запойного чтения душеполезных книг встретила в летописи Дивеевского монастыря историю о том, как Серафим Саровский попросил одну послушницу умереть вместо ее тяжко болящего брата, еще нужного обители, – та безропотно согласилась и вскоре умерла. Тогда эта история страшно поразила Аню, но сейчас точно завеса упала: она поняла, как такое возможно – умереть по послушанию: возможно, когда любишь. Бога, человека – не все ли равно… Ей очень хотелось поделиться всем этим с батюшкой, рассказать ему про любовь, жалость, плен.

Но батюшка ушел в затвор. Три бесконечные дня разговора обвалились в молчание. Аня набирала номер, никто не подходил. Отец Антоний отключил телефон. Она почти не огорчилась, она и так была переполнена всем услышанным – да еще столько накопилось дел!

Закончился школьный учебный год, Анна Александровна ласково простилась со своими четвероклашками, съездив с ними даже в прощальный поход, полдня они провели в тихом зеленом Коломенском. Забежала на вечерок и к покинутым бабушкам, все-таки заставила себя – три месяца она к ним не приходила, и – Боже! Как же две главных ее «подружки» ей обрадовались, одна целовала Ане руки, щеки, другая, устроив ей традиционные аплодисменты, потом глядела на Аню не отрываясь, целый вечер любовно и горестно покачивала головой… Обеих она вымыла, перестелила белье, на месте третьей ее любимой бабушки, той, что все время повторяла «Анечка», лежала уже другая незнакомая старушка – где же та? Бабушка, любившая целоваться, сморщилась, показала глазами на небо. Аня перекрестилась, Царствие Небесное! попрощалась со всеми, поехала домой, готовиться к пересдаче.

Это было что-то давнее, тройка по истории партии, пересдавала, чтобы получить красный диплом, без него не брали в аспирантуру, куда она оформляла документы (не возьмут в канадскую, и местная сойдет), – в эту краткую передышку торопясь успеть сделать побольше. На несколько дней в душе все точно застыло. Пока он не позвонил:

– Аня!

Только в этот миг, вместе со звуком голоса, ясного, здорового теперь, вместе со звуком собственного имени, Аня догадалась наконец, что с ней произошло. И вопреки всему бешеное забилось в ней счастье.

Она и не подозревала, что это так. Так невыразимо красиво и бездонно. Ничего похожего на то давнее, с Алешей. Там было что-то щенячье, милая подростковая возня – здесь бесконечное море, тихая и теплая лазурь. Всему, что открывалось ей теперь, Аня поражалась до немоты, и все, все до краев наполняло ее светлой радостью. Иногда радости набиралось столько, что хотелось раздарить ее всем, горстями черпать еще и еще, поделиться и рассказать каждому, что с ней происходит, сколько важного и нового она теперь ощущает и сколько всего поняла.

Она поняла, например, что любовь вовсе не слепа – она ведь по-прежнему видела отца Антония всего, даже зорче, трезвее, чем прежде, но именно такого и любила, – вот этого рыженького человека тридцати осьми лет. Он сделался как бы прозрачным, и душа его, робкая, ласковая, беспокойная, ангельская его душа светилась теперь сквозь все слабости – пронзительно и ясно. Аня смотрела на нее во все глаза, без отрыва, плача и улыбаясь, ей не жалко было бы так провести целую жизнь. Господи, она любила эту душу.

Поняла она и то, что любовь – это совсем не обязательно понимание, многого в любимом можно не понимать головой, но это обязательно приятие, когда принимаешь всего человека – разного, в разные его минуты, и всякого прощаешь: больного, раздраженного, уставшего от тебя самой – прощаешь и все. Она обнаружила, что можно любить недостатки.

То и дело ей думалось: случись вдруг так, что по немыслимому стечению метафизических, онтологических, канонических, бог знает каких обстоятельств, они очутились бы вместе, жили бы вместе и видели друг друга каждый день – ничего, кроме страданий, ей это бы, наверное, не принесло, она ведь по-прежнему сознавала, каким тяжелым и непростым он мог быть, понимала, что находиться подле него – крест (и, конечно, тогда лишь обострилось бы чувство беспомощности, ведь сокращенье расстояния не означает, что ты в состоянии теперь помочь), но что все-таки она, несомненно, была бы счастлива, благодарна и счастлива без меры. Счастлива – оттого что рядом, что смотрит на него и его слышит, что каждое мгновенье вбирает его в себя и ему себя отдает.

Он, правда, и так постоянно был теперь с ней, в ней, наполняя душу светлым покоем, и – странно! – такое случилось с ней впервые за последнюю тысячу лет: глубинное ощущенье заполненности, никогда уже никакой пустоты, уныния, наивных вопросов, смешно – о смысле жизни… И оказалось возможным, действительно, подолгу сидеть, стоять, ничего внешнего не совершая, ничего не делая вообще – и не скучать, потому что одна лишь память о нем каждое мгновение наполняла объемом и смыслом. Вот как молятся настоящие молитвенники, вот за счет чего! Они так же смотрят и любят Бога! Иногда ей делалось даже не по себе, до чего просто разрешился любимый ее «проклятый» вопрос, как легко отступили все эти вечные терзания и сомненья: зачем я живу? для чего? кому это нужно? Да низачем, просто, чтобы любить единственного в мире человека!