— Одно из моих владений, — пояснил Назарий, — здесь можете выбрать, что кому по душе. Мирской, так сказать, инструмент. Здешней братии он противен, но мне разрешают хранить его в покое, не пуская в ход.

Ковшня отпер дверь, за ней оказались полки с оружием. Одних только пистолетов было с полсотни, а еще — карабины, ружья, самострелы, фитильные гранаты, взрывчатка…

Туран выбрал винчестер наподобие того, каким его вооружил на «Крафте» Ставридес, больше ничего брать не стал. Рисунок предстоящего боя уже начал складываться в голове, и основная роль в планах Турана отводилась гравипушке. Он будто видел заранее, как станет громить инкерманский лагерь, как если бы кто-то нашептывал в ухо, описывал все в деталях да подробностях. Странное это было чувство, непривычное.

Меха-корповцы взяли по карабину, повесили к поясам широкие тесаки в кожаных ножнах, набили карманы гранатами. Север, громыхнув металлом, вытянул из-под груды стволов широкий пояс с ячейками, набил их патронами.

Белорус выбрал шестизарядный револьвер, очень старый на вид. Пояснил:

— Надежная система.

— Больше ничего не возьмешь? — удивился Назарий.

— Это ты, дедуля, не знаешь, какой у меня удар с правой, а то бы удивился, что я револьвер-то беру! — Но, все же, подумав немного, Тим прихватил еще несколько гранат. — Скажи лучше, почему у тебя при таком богатом выборе охрана ерундовыми самострелами вооружена?

— Они к таким привыкли, — равнодушно ответил Назарий. — Да и к чему больше? Сюда разве кто влезет чужой? У них и самострелы-то скорее для порядка… Здесь, под Херсон-Градом, жизнь мирная, тихая, безопасная, это наверху войны да казни, здесь же — мир и моленье в потаенном покое!

— Однако мы болеем душой за тех, кто там, наверху, страдает, — добавил татуированный мутант. — Вот и вам помощь оказываем. Ступайте за мной, братья, коли здесь вас боле ничто не держит.

Вскоре коридоры сделались иными — ниже, грязней, часто под ногами чавкала грязь. Здесь стены укрепляли деревянными стояками с поперечинами. Дерево было черным, подгнившим — видимо, материалы брали в старых подвалах, где чего удалось отыскать.

— Почему здесь влаги больше? — спросил Туран у крабодианина, замыкающего шествие.

— Внизу воды текут, к ним приближаемся, — пояснил тот. — Ничего, скоро снова подъем начнется. Вот только в старый зал заглянем.

Эта галерея часто петляла, из боковых ответвлений изредка доносился шум, иногда Туран замечал там свет и движение. Мелькали тени, кто-то шевелился и скреб по стенам. Быть может, в этих галереях продолжали копать? Проводники не обращали на шум внимания. Здесь, под Херсон-Градом, шла другая жизнь, шла своим чередом, безучастная к миру под солнцем и совсем чужая.

Стало суше, коридор пошел вверх и, наконец, привел в довольно большой зал, где горели свечи. Пахло чем-то незнакомым, запах был слегка пряный, и спутник Севера чихнул. Идущий последним Туран не сразу разглядел, что происходит в зале — заслоняли спины идущих впереди. Здесь провожатые снова остановились, и путники разошлись вдоль стен.

Зал оказался круглый, на стенах фрески. Выглядели они куда старше, чем те, в первом зале, с распятым мутантом. Не сразу удалось разобрать, что написано на стене — краска осыпалась, потускнела, понизу шли разводы плесени.

Несколько десятков свечей горели в зале, их свет колебался, тени метались по стенам, сплетались в причудливый узор, дым тонкими струйками поднимался к сводам, тонувшим в темноте. Судя по тому, что дым нашел выход, в своде имелись отверстия.

– Смотрите, — торжественно объявил старший крабодианин, — это очень старое место. Оно было старым и во время Погибели! Смотрите и слушайте. Узрите Создателя!

Туран присмотрелся внимательней и тут только понял, что имел в виду сектант. На стене было изображено распятие — совсем не такое, как у Ордена Чистоты. Здесь нарисовали человека, а не мутанта, и крест был другой, не похожий на «X», скорей уж на «Т». Но главное — человек. Худой и не страшный, как мутант на герое московских монахов. Он явно страдал, взгляд его, устремленный вверх, выражал боль и надежду — такие же глаза были у нарисованного мутанта в первом зале. Сила распятого была в этих глазах, а вовсе не в широких плечах и огромных мышцах. На символах Ордена мутант опустил голову, и глаз не было видно, а здесь — все по-другому. Должно быть, поднятое лицо и выразительный взгляд, вот самое важное отличие от московского храмового символа. Может, потому и вытатуирован глаз на лбах крабодиан?

— Вот Господь, создатель нашего мира, — торжественно объявил сектант. — В этих древних подземельях открывается правда о нашей истории. О том, что было, и о том, что будет!

— У монахов Ордена Чистоты своя правда, а у вас, значит, своя, — заметил Север.

— Орден насаждает веру огнем и сталью, мы же просим только об одном: послушайте. Вы узнаете истину, и дальше поступайте по собственному разумению. Мы — не Орден, мы — другие, живем по уму и по совести. Сделайте благо себе, узнайте правду и живите с этим знанием, живите, как велят вам совесть и разум. Мы веруем в совесть и разум. Без истинного знания нет совести, без совести разум бесполезен.

— Это правда? — Туран обернулся в младшему из провожатых, тому, что следовал позади в переходах. — Вам нужно только, чтобы вас выслушали? И ради этого вы помогаете Назарию? Чтобы четверо людей с поверхности услышали вашу историю?

— Это главное, — кивнул татуированный. — Назарий рассказал, что вы идете на подвиг, идете на смертный бой, идете спасти Херсон-Град. И что в спасенном городе нам будет дано право проповедовать открыто, не боясь монахов. Этот город будет светел, прекрасен и справедливо устроен. Там будет место и разуму, и совести… но важней всего…