Надо их позже в штаны переодеть, подумал Макота. В штаны да рубахи, да заставить вымыться… Небось, сезонами не моются, животные, вон как несет — аж Захар морщится.

Дикари были шумливы, суетливы и вороваты (вчера механик жаловался, что у него прямо из-под носа увели почти полную бутыль самогона), но атаман оставался доволен. Двадцать воинов, владеющих копьями, ножами и духовыми стрелами — это сила хоть в Донной пустыне, хоть в Пустоши. Хотя дело не столько в их боевых качествах, сколько в преданности. Людоеды всерьез считали Макоту демоном в человеческом обличьеи без возражений выполняли любые его приказы. Атаман очень это ценил — хороший пример для подчиненных!

Наконец Захар не выдержал, вскочил и заорал на подступавших все ближе к брезенту кочевников, грозя им кулаком. Механик с самого начала людоедов невзлюбил, от их смуглых рож его кривило, от здоровяка Вышибы он шарахался, а когда у него еще и поперли предпоследнюю, по его словам, бутылку, Захар вконец осерчал и теперь кроме как криками с ними не общался, а именовал не иначе, как «смугложопыми» (людоеды, впрочем, приняли это за уважительное обращение — нечто вроде «смелые воины» или «люди пустыни»). Стопор воспринял дикарей равнодушно, а Дерюга побаивался, но хорохорился и пытался командовать, да только его не слушали, так что, в конце концов, Макоте пришлось сказать молодому, что если тому надо отдать какой-то приказ, так чтоб делал это через Вышибу.

– Чего встали, тра-та-ра-рам?! — разорялся Захар, размахивая кулаками. — Лупалки свои чего вылупили, гниды смугложопые?!!

Ветер колыхал набедренные повязки, сплетенные из травы и разноцветных шнурков, шевелил облезлые перья в волосах. Дикари попятились, весело переговариваясь гортанными голосами, потом из-за «Панча» показался Вышиба с копьем — заточенным арматурным прутом, обмотанным полосками кожи. Вождь что-то приказал кочевникам, и они отошли. Часть их разбрелась по лагерю, другие присели на корточки, достали из соломенных сумок куски вяленого мяса (Макота подозревал, что это волчатина, а не человечина… хотя кто его знает?) и принялись есть.

— Захар! — окликнул атаман, и механик повернулся. — Когда закончите?

— Нескоро! — отрезал тот. — Всю ходовую перебирать — мыслимое дело в таких условиях! Ни эстакады, ни струмента толкового… Да это вообще в мастерской делается!

— А ты здесь делай! — отрезал Дерюжка. — И побыстрее!

Захар сверкнул на молодого глазами и присел рядом со Стопором. А Дерюжка обратился к хозяину:

— Разведать бы нам, прежде чем туда ехать.

Макота задумчиво глядел на Корабль, черно-рыжей пятнистой громадой высящийся над облаком пара впереди. «Панч» с корабля точно не увидят, никто не заинтересуется им и не припрется сюда поглядеть, что это за машина прячется позади гейзеров, так что можно сходить туда, осмотреться. Мало ли, что на Корабле произошло за эти дни? И, правда, ведь непонятно, с чего это они вход перекрыли. Ну, вот Макота и осмотрится, а хлопцы тут пока машину починят.

— Захар, горючего сколько у нас? — спросил он.

Тот, не поднимая головы, махнул рукой:

— Мало. Надо заправляться.

— Так, ну, лады! — атаман начал слезать с кабины. — Схожу туда, а вы пока тут…

— Хозяин! — едва ли не взвизгнул Дерюжка, и Макота схватился за автомат.

— Че?! — заорал он, вскакивая и оглядываясь. Вокруг ничего подозрительного не было.

Молодой, часто моргая, подался к нему и горячо зашептал:

— Ты уходишь?! Нас здесь оставить хочешь?!

— Ну да, — кивнул атаман, все еще не понимая, с чего это помощник так испугался. — Ты ж сам тока что сказал: разведать надо.

— Так я ж не тебя имел в виду!

— А кого? — удивился Макота. — Стопора, что ли, послать? Он дурной, ничего не узнает толком. Или Вышибу? Так его и не пустят туда вообще.

— Меня, меня пошли!

Макота уставился на Дерюжку.

— Э, молодой, че это с тобой? — спросил он, наконец. — Чего спужался?

— Да тут же эти… — помощник повел рукой в сторону гомонящих дикарей. Посреди лагеря, сложив руки на груди, стоял их вожак и наблюдал узкими глазами за двумя людьми на крыше самохода. — Они же… Они, ну…

— Что — ну? — Макота начал догадываться.

— Людоеды они! А мы — люди! Съедят нас, ну как ты не понимаешь? Вот как ты уйдешь, так и съедят!

— Да с чего вдруг?.. — начал атаман, и тогда Дерюжка решился на отчаянный шаг: он перебил хозяина.

— Да с того, что они тебя почитают! Ты для них… ну, бог! Они молятся на тебя, за спиной у тебя шепчутся так… эта… подобострастно! — единым духом выпалил он сложное слово. — И каждый вечер на колени бухаются да лбами по илу стучат во главе со старшим своим, это чтобы замолить тебе, значит, чтоб ты посред ночи опять демоническое обличье не напялил и не покрошил их всех. Да ты ж сам видал…

— Видал, — кивнул Макота, против ожидания Дерюжки не впавший в ярость после того, как его перебили.

— Ну вот! Тебя они почитают, боятся, слушают, а потому и нас не трогают. Но как ты уйдешь…

В словах молодого была своя правда. Вот если вывести кочевых из пустыни, да приодеть, да влить их в ряды банды — ну, хотя бы сделать из них отдельный боевой отряд, но чтоб жили они вместе с остальными во Дворце — вот тогда им больше доверия будет. Обтешутся, привыкнут, на людей похожи станут. Но сейчас-то они прежние, дикие совсем, и как бы ни потряс их исторгаемый Макотой демонический свет и страшное чудо-оружие в его руках, Донная пустыня — вот она, вокруг, стоит только сесть на маниса да ударить пятками по тугим бокам ящера — и страшный демон останется далеко позади.