Шрифт:
А на деревне бабы вначале кланялись в ноги Груне, как барыне, а потом злобно шипели:
– Спелась с Марфой, а на нас не глядит!
И Груне нет покоя. С Марфой она только и находила его. А как оставалась одна, то начинала метаться, как волчица в клетке. Не знала, куда и девать себя.
8
Открасовалась осень дивными красками. Сдули ветры с тайги дорогой наряд, голым-голешенька стала она. Вот и осинке, выросшей на взлобке, в тени кедра, холодно и грустно. На сучке остался один листок, трепещет и рвется он на ветру: улететь бы ему в хмуроватую синь сопок. Но не отпускает осинка. Держит. С ним не так одиноко, не так грустно…
В дорогую шубку из колонков одета Груня, на плечах пуховая шаль, на ногах легкие унты из камуса, перчатки из замши, расшитые бисером. Но не грела шубка, ничто не грело. Зябко телу, зябко на душе. Давит жуткое одиночество. Она как та осинка, что дрожит от ветра на взлобке и не отпускает последний листок. Измаялась в неведении, истомилась в тоске. Правду бы знать, тогда, может быть, что-то и решила. Об этом она много раз говорила Марфе: если узнает, что Степан убийца, то уйдет от него. Уйдет. Куда она уйдет? В другую деревню? Смерть. В тайгу? Тоже смерть!
Степан Безродный вернулся домой, когда уже на гольцах лежал снег. Одет он был по-зимнему: в белом полушубке, в шапке из рыси, на ногах высокие унты из замши, на руках волчьи рукавицы. Без бороды он помолодел. Гордо восседал на своем Арабе. К хвосту коня был привязан пес, он хромал, плелся опустив хвост.
Безродный подъехал к воротам своего дома и сильно постучал в ворота. Груня в это время бродила по двору, не знала, чем и заняться. Распахнула ворота и растерялась. Озноб прошел по телу. Надо было броситься к мужу, но не смогла. А если он убийца? Обнять убийцу? Нет. Это было свыше ее сил. Она видела любопытные глаза сельчан. Даже когда поспешно закрыла ворота, ей казалось, что люди и сквозь доски видят ее замешательство. Нашлась. Увидела пса и с криком «Шарик!» бросилась к нему. Обняла голову, поцеловала в черный нос.
– Милый Шарик! Пришел к нам? Хорошо-то как!
– Нашла с кем миловаться! – наливаясь обидой, крикнул Безродный. Спрыгнул с коня, щуря глаза, посмотрел на жену.
Шарик узнал Груню, терся об ее колени, лизал руки, тихо поскуливал, словно жаловался.
– Это как же понимать? Знать, тебе собака дороже, чем муж? Ради кого я полгода бродил по тайге – клещ и гнус меня точил, потом мотался по Маньчжурии, чтобы сбыть свой товар? А ты, ты как приветила!
– А ты? Люди говорили, что ты был у отца… Не захотел домой. Видно, не очень я нужна тебе – другую нашел? А потом, потом люди говорят… а что тебе говорить, что ты понимаешь! – выкрикнула Груня, заплакала и бросилась в дом.
Безродный отвязал пса, подвел к столбу, что стоял у забора, накинул кольцо на крюк – очертил волю пса на длину цепи. Пес бессильно опустился на мерзлую землю, проводил злобным взглядом хозяина: пока только на это хватало сил. Безродный морил его голодом и сек кнутом, добивался покорности. Но пес не покорился.
– Ну что, может, теперь одумаешься? – издали спросил Безродный.
Пес ощерился, показал клыки-шилья.
– Цыган через тебя наведал мне судьбу, смерть нагадал. Смешно, конечно, а в общем-то интересно даже. А вдруг он прав? Ить он от роду-то цыган. Однако хватит, пошумели и давай мирно жить. А то вон и Груняша на меня чего-то злобится. А чего, понять не могу, – примирительно сказал Безродный, расседлал коня, завел в конюшню на выстойку.
Из дому выбежала работница Прасковья, запричитала:
– Приехал наш разлюбезный, кормилец наш прикатил. Наскучились…
– Ладно, хватит. Иди топи баню, стол готовь, – оборвал ее Безродный. Медленно пошел в дом.
В прихожей разделся, зачерпнул ковш квасу и не отрываясь выпил. Поднялся на второй этаж, бросил шубу на перила. Груня лежала на кровати и плакала.
– Ну, хватит, хватит! С чего это ты взяла, что я нашел другую? Разве может быть мне кто-либо дороже тебя? Ну иди ко мне. – Безродный обнял Груню, начал целовать губы, глаза, щеки.
Но Груня его оттолкнула и выпалила:
– А на тебя говорят, что людей ты убиваешь, – испугалась своих слов, метнулась в угол кровати и сжалась бельчонком.
Подался назад и Безродный, будто его кто ударил в грудь. Но тут же усмехнулся, сел на кровать, взял Груню за руки и торопливо зашептал:
– Дурочка моя, как ты могла такое придумать, кто это тебе наговорил? Да разве я похож на убийцу? Ну посмотри же! Все честно заработал. От зависти люди клевещут. Потому, что никто из них не знает, как искать эти дорогие корни. А я все могу! Вона, глянь-ка, сколько я тебе золота привез. Ну, смотри! – Безродный выхватил из-за пазухи кожаный мешочек, трясущимися руками развязал тесемки и высыпал золото на стол. Со звоном рассыпались по скатерти золотые монеты. – Врут тебе люди, а ты веришь! Кто видел, что я убивал? Покажи мне того человека. На Евангелии поклянусь, распятие поцелую, что я чист перед людьми и богом.
– Поклянись, поцелуй! Ну, Степа…
Безродный сорвал с божнички бронзовое распятие Христа, троекратно чмокнул влажными губами холодный и чуть кисловатый металл:
– Клянусь перед богом и тобой, что я чист и безгрешен!
– Ну вот, теперь верю, – легко вздохнула Груня. – Значит, врут люди? Как хорошо-то. Значит, это не ты, другие…
Груня пересыпала с ладони на ладонь золотые монеты, радовалась как дитя. Безродный, распаренный после бани, лежал на кровати и пристально смотрел на жену, почему-то хмурился.