плечи и осторожно повернул к себе:

— Не стесняйся! Это шок. Сегодня мы ничего больше обсуждать не будем. Сейчас я

принесу тебе перекусить что-нибудь легкое — вареное яйцо, тост. Придется есть

из моих рук. Яйцо-то всмятку. Называй это перемирием, Фиона, как хочешь. Забудь

про благодарность, раз это тебе не по душе. Хватит нам препираться и попусту

расстраиваться. Сейчас не время. Я действительно хочу прилечь в соседней

комнате. Даже если тебе не нужно внимание, как только пройдет анестезия, рука

начнет болеть. Если ты от этого не сможешь заснуть, я почитаю тебе, или мы

поговорим…

Он подошел к туалетному столику, нашел пудру, губную помаду, расческу.

— Вот здесь я тебе не помощник. Придется управиться самой. Восстанови ущерб, нанесенный войной, а я пока сварю яйцо.

Фиона была благодарна Эдварду за то, что он остался около нее на ночь. Он

принес раскладушку в комнату Ранги, но даже не раздевался. Она не могла скрыть

боль. Спина ныла еще больше, чем рука. Все причиняло муку; даже лежать

неподвижно было пыткой, не говоря уж о любом движении. Эдвард всячески облегчал

ее состояние, то болтая с ней, то читая, лишь бы отвлечь от страданий. Она

чувствовала его волнение.

— Но это же все не так серьезно, Эдвард, я сама знаю. Через пару дней, как

только царапины подсохнут, я обо всем забуду.

Часам к четырем утра она наконец впала в тяжелое забытье от действия

снотворного. Фиона проснулась в семь, Эдвард был все еще рядом. Сон как рукой

сняло; она чувствовала себя хорошо отдохнувшей и совершенно счастливой. Она

открыла глаза и встретила его внимательный взгляд.

— Ты сегодня будешь усталым, Эдвард Кэмпбелл.

Он встал, потянулся и как ни в чем не бывало сказал: — Пойду скажу Виктории, чтобы принесла тебе завтрак.

— Можешь ей не помогать, овсянку сделать просто, — быстро проговорила Фиона. —Только помоги мне, и можешь идти.

Он принес ей щетку и расческу и, догадываясь, что самой ей не справиться, тщательно расчесал ее волосы, что доставило Фионе удовольствие.

Когда она уже заканчивала завтрак, Эдвард снова заглянул и сообщил, что идет

переговорить с Ванакой и выяснить насчет катера.

— Я не поеду, Эдвард. Если б действительно было что-нибудь, требующее

обследования, я б, конечно, поехала, но так — я просто не выдержу. Я уж не

говорю о том, что они продержали бы меня пару дней, как минимум.

— Ну и что?

— Но нельзя же сейчас оставлять Эмери одну. Конечно, Труди здесь, но я и по

возрасту ближе к Эмери. И врач дал мне инструкции.

Эдвард рассмеялся:

— Да, от тебя сейчас много помощи.

— Не смеши, — осадила она его. — Случись что-нибудь, и я встану мгновенно. У

меня все это поверхностное.

Он вздохнул и улыбнулся:

— Да я верю, но и ты пойми, это же такая ответственность. Вот что я тебе скажу, если я разрешу тебе выздоравливать здесь, даешь мне слово, что поедешь со мной

через неделю сделать рентген позвоночника? Ради моего спокойствия.

Она согласилась. Он только поражался, с какой быстротой она выздоравливает.

Рана затягивалась на глазах. Спина не болела. Через неделю она уже снова вела

уроки, выбивая, по словам Эдварда, дух из детей, чтоб наверстать упущенное.

Как-то в воскресный день, когда она совсем выздоровела, Эдвард настоял, чтоб

все они совершили прогулку верхом. Они направились на Фионину горку

полюбоваться озером Ванака. Место было ровное, и они пустили лошадей во весь

опор, устроив настоящие скачки. Труди оказалась великолепной наездницей с

настоящей английской посадкой. Фиона не могла поверить собственным глазам — это

была совсем молодая женщина. Вдруг Эдвард закричал и остановил своего коня.

Поднявшись на стременах, он приложил ладонь ко лбу и потом указал на озеро: — Кажется, к нам гости. Поехали!

Так оно и было. Катер входил во фьорд Ноуз.

— Давайте спустимся и встретим их, — закричал он и ударил пятками коня. Увидев, что Фиона замерла в нерешительности, он заметил: — Да поехали, дом в полном

порядке, и запасов полно.

— Но мне надо приготовить обед.

— Ты же сама как-то сказала, что в “Бель Ноуз” нет только одного — нежданных

гостей.