— Кстати, Петрович, а мы Светлое-то уже проехали. Зачем?

— Как это зачем? — возмутилась девушка. — Нас у самолета человек ждет — забыли? Вон он, кстати, стоит… Тормозите, тормозите, Григорий Петрович. Ну, Макс, думай, как теперь перед пацаном оправдываться будем?

— Да придумаем что-нибудь, главное — от тварей этих избавились! — Максим лениво вылез наружу и, увидев маячившего у памятника парнишку, помахал рукой:

— Эй, Айвазовский, привет!

— Напрасно кричишь — он же тебя не слышит. — Олеся усмехнулась. — Возьми, вон, расческу… здесь, на заднем сиденье, нашла.

— Давай…

— Ну, братцы, до встречи! — Прощаясь, инженер протянул было руку, но потом распахнул объятия, обняв сначала Олесю, потом Максима. — Удачи вам.

— И тебе удачи, Петрович. Помни про Хмыреныша.

— Не бойтесь, не забыл.

Махнув рукой, Григорий Петрович поправил висящее на плече ружье и быстро зашагал в Калиновку.

Немного постояв, молодые люди пошли прямо по шоссе — к самолету, в город. От радужной полянки с цветиками-семицветиками до шоссе беглецы шли вместе, а теперь вот настала пора расстаться.

За лесом, над Светлым озером, уже занимался желто-туманный рассвет.

— Тепло как, — взяв Макса под руку, улыбнулась Олеся. — Здесь что, уже лето? Неужели мы так долго отсутствовали?

Тихомиров посмотрел вдаль:

— Кто его знает, как течет время в зазеркалье. Хотя… — Он бросил взгляд на придорожную канаву, заросшую бурной зеленью. — Что это там за цветочки? Подснежники, кажется.

— Да, подснежники. — Девушка замедлила шаг, наклонилась. — А вон там, в канаве — снег.

— Значит, май, — задумчиво промолвил Максим. — Не так уж долго мы и шлялись.

— Хорошо, что все хорошо закончилось. — Олеся поправила волосы. — Только немного совестно — художника-то мы все-таки обманули. А он, бедняга, надеется… чуть ли не на персональную выставку.

— Ага, лучше, конечно, было его на съедение оставить, — усмехнулся молодой человек. — Тогда этот Айвазовский на нас уже точно не смог бы обидеться.

Олеся вдруг сунула руку в карман кофточки, вытащила сложенный вчетверо листок, развернула…

— «Обнаженная в солнечном свете» — так, кажется, это называлось бы у Ренуара, — заглянув девушке через плечо, тихонько засмеялся Макс. — Или «Большая купальщица»!

— Почему большая-то?

— Ой… а грудь-то как тщательно выписана! — Тихомиров лукаво прищурился. — Ну совсем как настоящая… давай-ка сравним…

Рука его скользнула Олесе под кофточку, нащупав упругий сосок…

— Отстань…

— То есть как это — отстань? — Максим уже расстегивал последнюю пуговицу.

Надо сказать, девушка не особенно и сопротивлялась, больше делала вид:

— Ну… ну, не здесь же!

— А почему не здесь? Смотри, тихо тут как, спокойно… Пошли-ка во-он к тем елкам.

— Так они ж колючие!

— А мы стоя…

— Черт… Умеешь же ты уговаривать…

С разбега перепрыгнув канаву, Максим обернулся, дал руку Олесе, помог перебраться, притянул к себе, обнял, покрывая жаркими поцелуями шею и грудь…

— А ну-ка наклонись, милая…

…быстро стянул с девушки брюки, крепко обхватывая руками талию…

— Ах… — Олеся выгнулась, застонала, томно прикрывая глаза…

Поднимающееся над головами солнце дарило влюбленным свои золотистые лучи, жаркие, пробивающиеся сквозь туманную дымку низкого неба. Рядом, в можжевельнике, радостно щебетали какие-то птицы.

— Ну вы даете, ребята!

— Ай!

Подхватив одежку, Олеся быстро скрылась за елками.

Тихомиров как ни в чем не бывало подтянул штаны и обернулся:

— Здорово, мужик! Погода сегодня хорошая.

Сидевший на телеге возница — и как это он только так незаметно подъехал? — ухмыльнулся:

— Да уж, денек неплохой заладился. Ты это, извини, что напугал… Сами виноваты — вы б еще посреди шоссе встали!

— Так мы ж в лесу!

— Так лесная-то дорожка — вон. — Хмыкнув в бороду, мужик кивнул за елки.

— Да-а-а, — озадаченно протянул молодой человек. — Ну мы и выбрали. Действительно, нехорошо как-то, будто эксгибиционисты какие.