Шрифт:
— Ивовый венок… Ивовый венок…
Что он такое шепчет, матрос Хепберн, тупо глядя на огонь?
— «Ивовый венок сплела я»… — Хепберн поднял голову. Посмотрел на Ричардсона: — Сэр, помните?
И доктор понял: старинная песня, ее поют простолюдины — «Ивовый венок сплела я»: ивовый венок — символ несчастной любви. Уж не рехнулся ли матрос?
— Как же, как же… — рассеянно отвечает доктор.
Франклин и Бек жуют мох.
Реполовы, малые птахи, осыпают непогребенных мхом. Так верили прадеды. Реполовы? Нет здесь реполовов. Непогребенных осыплет метель.
Они жуют мох. «Ивовый венок…» — твердит матрос Хепберн, сгибая и разгибая лозинку. Он протягивает ее Франклину.
— Что такое, Хепберн?
— Плот, сэр.
— Плот? А-а… Плот? Да-да! Молодчина! Плот!
В потемках, во мгле они срезают ножами иву. В потемках, во мгле плетут, плетут плот… Хоть бы один перебрался с канатом на другой берег. И тогда остальные, держась за канат, переправятся на другой берег…
Но хилый плот притонул, как решето. И зачем только вспомнилась Хепберну старинная песенка?! Песенка про ивовый венок — символ несчастной любви.
Коппермайн всплескивает, слышен стук гальки, звон воды. И падает наискось снег, торопится вслед за быстриной.
— Михель, — тормошит Ричардсон. — Михель, Хепберн…
Индеец и матрос придвигаются к доктору. Он что-то шепчет им. Ага, у доктора простой план, очень простой.
— Ничего не получится, доктор, — возражает Хепберн.
— Канат! — приказывает Ричардсон.
— Но…
— Канат…
Матрос и индеец обвязывают Ричардсона канатом.
— Крепче. Так. Еще разок.
И Ричардсон входит в воду, ломая с хрустом прибрежный лед. Ричардсон плывет на боку, скоро и часто выбрасывая руки, а Хепберн стравливает канат.
Франклин и Худ, поддерживая друг друга, стоят на берегу. Штурман Бек опирается на палку. И проводники тоже стоят на берегу.
Сухо и четко, как кости, стучит галька, стеклянно и злобно звенит вода.
— Господи, помоги ему, — шепчет Франклин.
Глава 10. ДВА УБИЙСТВА
Пьер упал. Он мертв, челюсть отвисла, в черную глотку сеется снег.
Запасные сапоги съедены. Буйволовый плащ мичмана Худа короче шотландской юбки: от плаща отрывали кусок за куском, рубили лапшой — жевали, жевали, жевали.
И еще один вояжер падает в снег. Кто это? А-а, не все ли равно? Этот тоже счастливец — песню смерти поет ему метель, снег укрывает самым теплым, самым мягким саваном.
Франклин слышит тяжелые удары барабана. Боже мой, да ведь это в Спилсби, это балаган мистера Уэлса! В балагане дрессированный слон. Нужен шиллинг, и — пожалуйте! — входите в балаган, леди и джентльмены. Один шиллинг…
— Настоящий мужчина, — шепчет Франклин. — Понимаете, Роб? Настоящий мужчина…
Отец скуп, ему жаль шиллинга. Но Джону так хочется увидеть дрессированного слона в балагане мистера Уэлса. Ах, как там тепло!..
Мичман Худ знает, что хотел сказать Франклин: «Настоящий мужчина идет до тех пор, пока он больше не может идти, а после этого он проходит в два раза больше». Так говорил и штурман Бек. Счастливец Джордж! Он, должно быть, уже греется в хижине, лакомится олениной… «А после этого проходит в два раза больше…»
— Не пойду! — говорит Роберт громко, отчетливо. — Не пойду!
— Спокойно, мой мальчик. Обопритесь. Вашу руку. Очень хорошо, мичман. Надо помнить «петушью яму». Так, хорошо… Хепберн, помогите. Ну, марш.
— Доктор, вы убили быка? — спрашивает Худ. Глаза у него закрыты, он обхватил за шею Ричардсона и Хепберна. Он мучительно соображает, почему не отвечает доктор… Ах, вот оно что: ведь доктор утонул.
Роберт поднимает голову — видит Ричардсона. Видит и внезапно все вспоминает: как доктора, потерявшего сознание, вытащили на канате из стремнины. А потом? Потом они соорудили челнок: клеенчатые мешки, ивовые прутья… Соорудили все же челнок. Одолели реку. Потом штурман Бек с двумя проводниками ушел вперед. Он шел, опираясь на палку, туда, к Зимнему озеру, чтобы выслать подмогу.
— Ваш брат, Роб, не сдался бы. Правда? — шепчет Франклин.
Ноги у Роберта волочатся по снегу, голова мотается, как тряпичная. Ах, брат, старший брат… Брат на корабле. Там сигнал к обеду «Ростбиф старой Англии» — и подставляй тарелку: гороховый суп с солониной… Он жалобно всхлипнул.
Ричардсон переглянулся с Франклином.
— Вот рощица, — сказал Ричардсон. — Я останусь с ним. Буду ждать.
— Нет, доктор, нет…
— Он больше не выдержит, — настаивает Ричардсон.