Над двором повисло растерянное молчание.

— Господи Иисусе! — обозвался молчавший до сих пор Сарабун. — Такого я не видел даже у лучших лекарей. Эта… этот воин смог на глаз определить, где у него находятся почки, что редко удается сделать на ощупь даже опытнейшим целителям, и нанес удар точно в их основание. Немудрено, что противник потерял сознание, от такой боли у любого сразу же темнеет в глазах…

Поставившие на Фатиму зеваки восторженно завопили. Ольгердов "хашар", откровенно опасаясь продолжения поединков, угрюмо молчал.

Пока Ольгерд принимал окончательное решение, к девушке подошел богато одетый человек и начал что-нашептывать ей на ухо. Выслушав его, Фатима отрицательно мотнула головой, в ответ на дальнейшие уговоры вскинула руку и что-то угрожающе пробормотала. Того как ветром сдуло.

— Кто это был? — спросил Ольгерд

— Этот сын лисы и шакала держит на базаре шатер, где показывают кулачные бои, — ответила девушка. — Предлагал большие деньги за то, чтобы я у него выступала. То есть выступал.

— И что?

— Ответила, чтобы он шел к большому фонтану и любил сам себя в кулак, пока я не лишила, то есть лишил его мужского достоинства. Мое воинское искусство не продается для шутовства.

Ольгерд покачал головой, занял отдельный командирский навес и, не говоря ни слова, указал "казачку" на место слева от себя. Фатима, не скрывая радости, кивнула, села, скрестив под собой ноги, и замерла китайской фарфоровой статуэткой.

Поединки, как это и бывает среди отчаянных голов, для которых авторитетом служит лишь воинская доблесть да полководческая удача, окончательно растопили лед между Ольгердом с его компаньонами и и христолюбивым воинством, согласившимся стать под зеленое знамя ислама. Вновь назначенные десятники, которых ради для пущей важности Ольгерд приказал величать по-мальтийски, лейтенантами, взялись муштровать своих подчиненных не за страх а за совесть, так что уже к концу первого дня даже далекому от воинских дел Сарабуну стало ясно, что под рукой литвина оказалось пусть небольшое, но вполне боеспособное войско.

Ближе к закату на подворье как бы проездом заглянул Темир-бей. Поглядел, как под руководством генуэзца отряд отрабатывает перестроение в пешем копейном строю из двух в четыре шеренги, поцокал языком. На требование Ольгерда выделить отряду походных лошадей — по одному коню под седлом на человека и еще десяток вьючных для обоза, согласно кивнул.

К концу следующего дня, когда Ольгерд стал по одному десятку выводить своих солдат за стены крепости, чтобы проверить конную выездку, за ним среди наемников, а вслед за ними у крымчаков, ногайцев, разноплеменных горожан и турецких хозяев Кафы, окончательно закрепилось странное прозвище "Капитан Хашар".

Мальтиец Анри, быстро ставший правой рукой Ольгерда, невзирая на свое корсарское прошлое, оказался человеком не только сведущим в военном деле, но и отлично разбирающимся в тонкостях европейской политики. Он и открыл глаза на подоплеку происходящих событий, о чем умолчал Темир-бей.

С того времени, когда ольгерд защищал от московитов Смоленск, много изменилось. Шведы вторглись в коронные земли Польши и заняли почти все города, включая древнюю столицу, Краков и новую, Варшаву. Дни Речи Посполитой по всеобщему мнению, были сочтены — московский царь принял под свою руку казаков и завоевал Литву, от Смоленска до Вильно, а сейчас его генералы, усиленные полками новых хозяев Украины и Полесья, запорожцев, сражаются с коронными войсками в Подолии. Великий визирь Порты, правящий от имени малолетнего султана, рвет волосы у себя под мышками, проклиная недальновидных советников, порекомендовавших разорвать военный альянс с Хмельницким и выступить на стороне Польши — Османская империя не сможет поучаствовать вместе с Московией и Швецией в разделе этого жирного пирога.

Польский король, чья армия тает с каждым днем, умоляет Стамбул о военной помощи, но визирь ведет себя мудро. Для начала он решил отправить в Подолию ногайцев, известных своей необузданностью. При этом союзники не смогут сетовать на то, что Порта не выполняет условий договора, а Темир-бей, оказавшись в центре боевых действий, сможет поступить так, как сочтет нужным. К примеру спровоцировать стычку с коронными войсками и развязать руки Стамбулу.

— Наш отряд, — объяснял Анри, — это ответ визиря на просьбу ногайского бея, который, понимая что ему придется воевать с хорошо подготовленным войском в холмистой, труднопроходимой для конницы местности, попросил усилить легкую конную орду турецкой тяжелой пехотой. Янычар визирь, конечно, не дал, но направил в Кафу этот вот наш хашар, который, впрочем, в бою немногим уступит знаменитым турецким воинам. Обычно пленных в таком случае принуждают принять ислам, но в нашем случае то, что в составе корпуса есть христианский отряд, и визирю и Темиру только на руку…

Вечером того же дня за ужином Фатима рассказала наконец Ольгерду, Измаилу и Сарабуну свою историю.

— Я родилась в Буджаке. Точнее — в предместье крепости Измаил, где мой отец, бывший личный охранник великого визиря, уйдя со службы, получил большое поместье. К тому времени когда отец смог обзавестись домом и семьей, он уже был в преклонных годах. Он повидал мир, знал сильных мира сего, участвовал в дворцовых делах и был человеком богатым, потому единственной мечтой его было вырастить сыновей, которые могли бы продолжить его дело и нести службу при визирях и султанах. Потому шесть девочек, рожденных от четырех жен, он расценил как наказание Аллаха. Отец был человеком упорным. Отчаявшись обзавестись сыновьями, он решил готовить в телохранители дочерей.

— Кому же нужны телохранительницы? — усомнился Ольгерд. — Мужчина-мусульманин вряд ли позволит, чтобы его охраняла женщина, а в гаремах, насколько я слышал, охрану несут евнухи.

— Фатима права, — ответил за девушку Измаил. — Еще Великие Моголы, правители Индии, брали для охраны своих гаремов специально подготовленных женщин. С тех пор в мире ислама женщины-телохранители пользуются большим спросом.

— Так и вышло, — кивнула девушка. — В любом серале есть такие места, куда мужчине, даже оскопленному, вход закрыт. После нескольких лет учебы, отец, передав мне все секреты и тонкости своего непростого ремесла, через давних друзей устроил назначение в личную свиту любимой жены султана Ибрагима.