Второй читатель – мужчина с бородой, бомжеватого вида, весь в значках – от Ворошиловского стрелка и Олимпийского мишки до медалей за защиту Белого дома.

Ростом мужик был с сидящую собаку, да и значки на всей груди тянули его к земле. Вид он при этом имел решительный и смотрел вокруг, как Наполеон перед битвой при Ватерлоо.

Я коротко рассказал, о чем написал в своей книжке, и боялся услышать вопросы «Что делать?» и «Кто виноват?».

Скажу честно: к этим двум вечным вопросам русской литературы я был не готов, пробовал сам себе их задавать на досуге перед встречей, но ответа, как всегда, не нашел. Надеялся, как в молодости на экзаменах, что попадутся другие, менее вечные.

Духоподъемная девушка задала вопрос первой. Она тренированным голосом диктора спросила, какое у меня кредо.

Я знал из классики два ответа: один – «всегда» – из Ильфа и Петрова, второй мне подарил мой товарищ, телеведущий.

Он отвечал на него так: «Мое кредо – не иметь никакого кредо». Что он имел в виду, никто не понимал, но люди сразу от него отставали.

Я решил, что плагиат в начале творческой биографии – это недостойно, и сказал, что нет у меня никакого кредо, а заодно дачи, приличной машины и музы.

Она засмеялась демонически, подошла ко мне, дала свою визитку и испарилась в отделе канцтоваров.

На визитке была лаконичная надпись: «Я и сестра, действительные члены Академии им. Маркиза де Сада». И совсем мелко: «Рабыня и госпожа».

Я понял, что круг моих читателей вырастет еще на одну сестру, если я найду кривую дорогу в их Академию.

Мужчина-Наполеон спросил тихо:

– Где телеведущий?

Я решил не разрушать светлый образ своего друга и сказал, что тот сейчас в Кремле.

Мужчина резко повернулся и ушел – он не был моим читателем.

Пауза во встрече в связи с отсутствием читателей слегка затянулась до неприличия, нужно было переходить к автограф-сессии, но не было желающих, и тут свершилось чудо.

В дверь магазина вбежала роскошная женщина в мехах и бросилась прямо ко мне, я с облегчением подумал: «Ну вот он, мой настоящий читатель!»

Она, задыхаясь от волнения, выпалила мне без предисловий:

– Скажите, где продаются контурные карты?

Я ей ответил и сказал:

– Встреча окончена, до новых встреч, – не зная, когда они еще будут.

Напросился я в издательстве взять меня на книжную ярмарку в городе Франкфурте. Меня взяли как собаке пятую ногу и привезли.

В самолете мы выпили много водки, и ни слова о литературе не было сказано – а чего говорить, если нет предмета? Можно было говорить о премиях и персоналиях, но для издателей авторы – немножко рабы, работающие кто за еду, а кто за славу. Есть рабы посимпатичнее, но ни одного Спартака или Шевченко среди нас не было, и восстание невозможно, и выкупать никого не надо – сами в рабство прут наперегонки…

В первый же день я пошел в казино города Висбадена, чтобы ощутить себя в шкуре Федора Михалыча – он в свое время проигрался, а я нет, наоборот, выиграл у мошенников триста пятьдесят евро и понял, что еще недозрел для понимания его трагической фигуры. Позвонил жене в Париж и сказал, что пальто продавать не надо, деньги есть, можно приезжать.

Но оказалось, что я поторопился: через час, выходя из казино, я встретил старуху на коляске у дверей, она сидела в ней царственно и разговаривала с управляющим, как со своим дворецким. Она точно знала три карты, и я решил проследить за ней. Что несло ее туда, старую, разбитую артритом развалину, мне стало ясно позднее.

Игра ее заворожила меня: она швыряла фишки так, что казалось – она сбрасывает непрофильные активы своей жизни, которая формально уже закончилась.

Я видел, как играют русские в разных казино мира, на стол летели сотни тысяч, но и они при этом нервничали и вспоминали свое небогатое прошлое в Симферополе. Старушка всегда была в порядке, и ее броски, заработанные не одним поколением семьи, доставляли ей только радость. Казалось, что каждая проигранная картина или предмет из родового гнезда доставляет ей освобождение от мучительной боли, которое ей нужно купить.

Держалась она превосходно: пила, курила, кокетничала с крупье, происходящее на столе ее не трогало, горы фишек росли перед ней и исчезали. Она к ним не прикасалась. Она шептала крупье ставки, он лопаткой то двигал к ней, то смахивал проигранное. Она была невозмутима.

Через час я решил, что мой час пришел, и поставил все свои командировочные на ее цифры. Шарик упал не туда, и я понял: чтобы выиграть, надо прожить ее жизнь, а она у каждого своя.

Слава Богу, я ушел из казино на своих ногах и стал думать о встрече с европейским читателем – так я себе придумал, что этот диалог возможен, наивный и простодушный человек.