Европейский читатель в лице трех немецких студенток прошел мимо моих книжек, но нашелся Сева, бывший соотечественник – милейший человек, живший на проспекте Мира в доме, где был магазин «Вологодское масло», бывший замдиректора проектного НИИ, теннисист, уехавший за сыном на тучные рейнские нивы.

Он прибился к русскому стенду на ярмарке три года назад, когда вышел на пенсию, – ему там было интересно. Интеллигентный москвич, скучающий по атмосфере, которую потерял и в Германии не приобрел. Его соседи, турки и казахстанские немцы, не понимали его немецкий и русский тоже. Он помогал на стенде чем мог: что-то переводил, наливал вино гостям и разговаривал со всеми, набираясь впечатлений до следующего года.

На стенде никто сидеть не хотел, а люди иногда заходили, и Сева их принимал, слушал их предложения об издании их книг, никому не отказывал, угощал вином, проявлял внимание и жуткую заинтересованность.

В первый же день пришел серьезный немецкий профессор с книгой о поэзии Серебряного века. Сева его внимательно выслушал, поблагодарил, но сделал замечания по качеству фотографий – он на досуге фотографировал и толк в этом понимал. В молодости он снял столько детских садов, что его экспертиза стоила весомо. Профессор ушел окрыленный и обещал с фотографиями поработать.

После обеда пришли тайцы с проектом увесистого тома «Энциклопедия Камасутры» – люди пролетели десять тысяч километров и встретили Севу для решения цивилизационного диалога двух культур. Сева посмотрел книгу и не одобрил – у нас христианская страна, нам этого не надо, но чаю налил и тепло попрощался.

Тайцы ушли посрамленные и утвердились в загадочности русской души и Севы, который стоял неприступно за нашу нравственность на дальних подступах от родных границ.

Вторым моим читателем в Европе стал таксист-афганец, бывший заместитель министра здравоохранения Афганистана, выпускник Пятигорского мединститута, с русской женой из Ставрополя, живущий в Висбадене.

Он вез меня во Франкфурт на прием для западных издателей. Пока я пил в шикарном ресторане с незнакомыми людьми, он читал; когда я, пьяный, через три часа упал на заднее сиденье, он сказал, что даст мне скидку в пятьдесят процентов за историю о том, как я потерял девственность и заработал нехорошую болезнь. В его жизни, видимо, что-то такое тоже случилось, – это был мой первый гонорар за границей.

Сева на следующий день передал мне кусок торта «Наполеон» от жены его Аллы – это был мой второй гонорар. Сам Сева принес мне пластырь от никотиновой зависимости и обещал лекарства от давления за полцены.

Презентация российского стенда Севе не понравилась, шампанского было мало, водку давали только работникам консульства, а бутерброды с икрой были такие крохотные, что ныряли прямо в кишечник, не давая никакого наслаждения органам осязания.

У украинцев было лучше – книг меньше, а водки и сала хоть залейся. Удивили его грузины: много вина, фруктов, танцы с кинжалами и стенд в стиле хай-тек.

Я представлял Севу своим вице-президентом по Западной Европе, и на курдском стенде ему подарили серебряный кубок и обещали издать меня на курдском языке после обретения ими государственности.

До стендов англосаксов мы не дошли – далеко нам до них было, да и толку большого в этом не было. Одна девушка из издательства «Радуга» принесла книжку из их павильона под названием «Потерянные мальчики», с фотографиями суворовцев, занимающихся сексом друг с другом, – вот и все, что их интересует о нашей с вами жизни. Вот такой получился диалог культур.

Назад в аэропорт меня вез иранец двадцати пяти лет, живущий в Германии. Он спросил меня, как там Путин, а я не знал, что ему ответить. Он сказал мне, что ему не нравится Ахмадинежад, а я опять не знал, что сказать. В конце путешествия он подвел итог и сказал, что деньги и дом у него есть, но жизнь – хуйня, скучает по Тегерану. Я переспросил его, не ошибся ли по поводу его оценки собственной жизни. Он подтвердил и добавил: «Хуйня и говно», – этим словам его научил мой афганец, хозяин его такси. Так завершилось мое путешествие в Европу. Путь на Запад нам лежит через Восток – это аксиома.

Алевтине в пятьдесят показалось, что мужчины перестали раздевать ее взглядами. По правде, без бонусов они перестали раздевать ее и в реальной жизни – что-то случилось, видимо, сбился прицел. Ее дичь перестала манить охотников, и они стали стрелять по тарелочкам, на которых лежали свежие тушки из «поколения некст».

Она не была готова к этому, все было при ней: рост, вес, импланты и устойчивое материальное положение – все в норме, но рука опытного таксидермиста уже чувствуется на расстоянии. Она стала замечать, что в общественных местах с первых минут появления – шок! – какая яркая, вкусная, шикарная баба, но потом напряжение пропадает, если рядом в кадре появляются молодые, плохо воспитанные, с дурным вкусом и вульгарным маникюром девушки (не лакшери, как говорили в ее окружении). У них ничего нет, кроме сияющих глаз и паспортных данных, где маленькие цифры возраста блистают, как караты такого размера, как камни у Алевтины.

Года не кольца, их не снимешь, не положишь в сейф, чтобы не украли, – кому они нужны! Чем больше колец, тем старше вишня, нельзя давать валить вишню, нужно украшать крону, лелеять корни, которые начинают сохнуть. Не дать свалить себя ветру и зною, а то вишня упадет и ее спилят, посчитают кольца, и она станет дровами для чужого костра: эволюция – ё. т. мать. Вспомнила, сколько она вломила в стволовые клетки, не щадя своего живота для инъекций, ствол гибче не стал, хорошо, что хвост не вырос…