— Может быть, вы и правы, — продолжала я. — С другой стороны, моя память касательно протокола настолько сплавлена с маминой приверженностью к нему, что я не могу их разделить.

— Прекрасный ответ, Ванесса. Прекрасный. Четкий и учтивый. — Арабелла принялась стягивать перчатки. — Ты всегда играла на моей любви к твоей матери. И это принесло тебе не одно очко. Подчеркиваю, не игра на этой любви, а сама любовь. Я всю жизнь присматривала за тобой, точно так же, как Роз Аделла присматривала за моими детьми. Мы поступали так по обоюдному согласию. Люди умирают, но традиции и стандарты живут и будут жить, пока живы те из нас, кто в них верит. Твоя мама погибла, я — нет. — Она улыбнулась. — И не собираюсь. «Погибнуть» и «умереть», если хочешь знать, не одно и то же; я умру, но не погибну. Твоя мать, увы, при всех ее редкостных качествах почти совершенно от нас ушла. Ничего от нее не осталось, кроме тебя и меня. О тебемогу сказать только, что ты быстро с нею покончила. О себескажу, что она останется со мной, пока я не умру. А тогда, боюсь, она вправду погибнет. На тебя-то надежды нет.

Я возмутилась. Яростно.

— Вы неправы!

Арабелла слегка оторопела от моей запальчивости. Но тотчас мастерски обратила мои эмоции против меня же.

— Приятно смотреть, как ты защищаешь свои чувства к Роз Аделле. А я не сомневаюсь, ты защищаешь именно свои чувства, и только. Но, признаться, меня ничуть не интересует, сколько любви и ласки было в ваших взаимоотношениях, дорогая. И смею добавить, ее это тоже не интересовало. Я говорю о другом: о приверженности — и уважении — к принципам, которые отстаивала твоя мать.

— К каким, например?

— Честь своего класса. Правила, по которым она жила. Традиции, составляющие основу ее класса и ее правил. Что может быть проще?

— Очень многое. — Я попыталась улыбнуться. — Но почему вы решили, что я не приемлю маминых принципов?

Арабелла помолчала, свернутые перчатки бугорком лежали перед нею. Секунду-другую она рассматривала свои перстни, потом взяла со стола бокал, но даже не пригубила, просто глядела, как пузырьки поднимаются к поверхности, и наконец проговорила:

— Лили Портер.

Я тщетно ждала продолжения, потом переспросила:

— Лили Портер?

— Лили Портер.

Больше я ничего не услышала, только этот укор в послаблении принципов. Видимо, она считала, что упоминания о Лили Портер вполне достаточно.

151. Сквозь ветви деревьев я все время поглядывала во дворик и заметила, что Мерседес направляется ко мне.

Свой бокал шампанского я осушила весьма вульгарно — залпом, — после чего поставила его на стол, на свою половину.

Арабелла Судия— в этот миг я думала о ней именно так, — видя, как я выхлестала шампанское, не позволила возмущению подняться выше кончика подбородка, который чуть-чуть отвис. В знак величайшего неодобрения. Чем сильнее у Арабеллы эмоция, тем неприметнее она выражается. Вскинутая бровь означает всего-навсего легкую укоризну. А вот движение кончика пальца — прикосновение к нитке жемчуга — порой равносильно смертному приговору.

Несмотря на то что Мерси видела нас сидящими рядом, я надеялась, что она поймет: Арабелла нам не союзник.

Впрочем, беспокоилась я совершенно напрасно.

— Сюда идет эта ужасная особа, Манхайм. — Завидев Мерседес, Арабелла тотчас встала и собралась удалиться.

Мерседес, раздвинув ветки, подошла к нам.

— Миссис Барри, как поживаете? Очень рада вас видеть.

— Спасибо, — сказала Арабелла, надев перчатки и взяв в руки трость. — Надеюсь, вы извините меня, Мерседес. Мне в самом деле пора идти.

— Разумеется.

Недопитый бокал шампанского Арабелла оставила на столе и, кивнув на него, сказала:

— Если тебя, Ванесса, впрямь одолевает жажда, он в твоем распоряжении. Я возьму себе другой, это шампанское уже выдохлось.

Она ушла.

Немного погодя я повернулась к Мерседес.

— Ну что?

Она села, достала из сумочки портсигар, закурила.

— Он представил ее как миссис Колдер Маддокс.

Увы. Я не хотела этого подтверждения — наверно, желая, чтобы Чилкотт оказался замешан в убийстве.

— Более того, — продолжала Мерседес, — когда я спросила о ее муже, она ответила, что, насколько ей известно, он вполне здоров, только заработался.Я выразила искреннее удивление, что такая видная, уважаемая персона полагает необходимым напряженно работать даже в августе. — Тут Мерседес улыбнулась. — А она сказала: «О-о, что вы, мисс Манхайм, работать ему не нужно. Это они настаивают, чтобы он вернулся на службу!» — С чарлстонским акцентом Мерседес слегка перестаралась.

— А что еще ты узнала?

— Еще она рассказала, что приехала сюда аж из Бостона, чтобы вместе с дорогим Колдером посетить прием в честь президента, но уже в «Аврора-сэндс» узнала, что мужа куда-то вызвали.

— Не умер, просто уехал…

— Прости?

— Это я так… Что еще? Насчет Чилкотта?

— «Я здесь исключительно благодаря доброте Таддеуса Чилкотта. Я так расстроилась, что не увижу президента, а он, зная, какой путь я проделала сюда из Бостона, пожалел меня, и вот я здесь, вместе с ним!»