Медленно, осторожно подобрал под себя непослушные руки и ноги, поднялся на четвереньки, потом встал на колени.

– Смотри, темно. У деда окошко не светится.

Чей-то голос?..

– Спит. Значит, все в порядке. Пошли обратно?

Кто это?

Он еще не успел понять, что произошло, а тело рефлекторно дернулось в сторону, скатилось со ступенек, замерло. И почти тотчас над самой головой прошлепали босые ноги, жестяно прошумел дождевик.

Женщины. Две!

– У него дверь настежь, – весело произнесла совсем рядом Маришка. – С ума сойти, небось в сенях море разливанное! Дедуль, ты спишь? Надо дверь запереть, тебя ж зальет!

Шаги отдалились в сени. И, не дожидаясь, пока охваченные ужасом женщины, оглашая округу криками и зовя на помощь, выскочат из избы, Псих взметнулся на ноги, перемахнул забор и околицей ринулся прочь, к своему дому.

Только во дворе он вспомнил, что забыл подобрать пистолет.

Ирина с трудом повернула голову и приоткрыла глаза.

Ей все же удалось забыться тягучей дремотою, и только что в утомленном мозгу промелькнул ошметок сна, будто дождь долился до того, что крыша протекла, на полу собрались лужи и даже вся постель промокла.

Она проснулась с робкой надеждой на солнце, но нет: за окном все та же угрюмая серость. На диво быстро схлынула радость от животворного, спасительного дождя, сменившись тягостным ожиданием его прекращения. А он, похоже, зарядил надолго. Хоть бы дорогу не размыло, хоть бы не завалило сгоревшим или подмытым лесом… хоть бы размыло ее или завалило на обратном пути, когда Павлу придет время возвращаться!

Пусть он вернется еще не скоро, Ирине нужно время прийти в себя. Еще одной попытки выяснить отношения она сегодня не перенесет!

Хотя с Сергеем никакого выяснения отношений не было. Он задал вопрос – Ирина ничего не ответила, а только, всхлипнув, словно истеричная девчонка, кинулась бежать по раскисшей улице, чудом удерживаясь на ногах. Один раз не удержалась-таки: шлепнулась в лужу, но тотчас вскочила, словно угодила не в глинистую размазню, а в крутой кипяток. Больше всего боялась, что Сергей догонит, начнет поднимать, выспрашивать… Он не догнал, не подошел. Хотя все это время смотрел ей вслед – Ирина чувствовала меж лопаток его взгляд, он подгонял, будто пруток пастуха – строптивую козу. Сама кое-как выцарапалась из лужи, кое-как добрела по травянистой обочинке до дома – да так и ввалилась к бабе Ксене мокрая, вся в грязи, даже ног около крыльца не обмыв!

Хорошенько же выполняла она просьбу Маришки поухаживать за старушкой! Как раз бабе Ксене пришлось ухаживать за ней – рыдающей, бьющейся в истерике…

Да, ничего подобного с Ириной не было никогда в жизни. Чтоб так вдруг, сразу развязались все узлы привычной сдержанности, чтобы выплеснулась из глуби душевной вся горькая муть, которая оседала там день за днем, час за часом… Этот шквал чувств отодвинул Петра и его ранение куда-то в сторону. Насколько Ирина могла вспомнить, баба Ксеня даже не отреагировала на эту весть, подавленная новыми и новыми откровениями своей жилички! Ирина толком даже не помнила, что выкрикивала, утыкаясь всем лицом в худенькое плечо бабы Ксени. И платьишко ее, и даже старенькая кофта, накинутая для тепла, мигом промокли от обильных Ирининых слез, как потом промокла и подушка, на которую Ирина, наконец, приклонила головушку, когда вовсе уж обессилела от рыданий…

Она перевернула подушку на другую сторону, приятно-прохладную, и снова улеглась, бездумно глядя в кусочек серого неба, видимый в окошко.

Интересно, что она все-таки наболтала бабе Ксене? И что было той воспринято всерьез? А главное, что баба Ксеня теперь станет делать с, так сказать, полученной информацией? Оставит ее при себе или… или решит с кем-нибудь поделиться?

Конечно, ночные события, ранение Петра и исчезновение старика вовсю обсуждаются среди немногочисленного деревенского населения. Надо думать, даже вчерашние противопожарные мероприятия на время позабыты! Это естественно. Вполне так же естественно, что баба Ксеня поведает товаркам о внезапном, как удар молнии, взрыве чувств своей постоялицы Ирины по отношению к постояльцу бабы Веры, коего имя Сергей. Тут баба Оля, конечно, пожалеет Павла, к которому успела проникнуться почти материнскими чувствами… Да, роковой треугольник – это хорошая тема для старушечьих побеседок!

Пусть моют ей кости – на здоровье, Ирине плевать на свою репутацию в Вышних Осьмаках. Даже если баба Ксеня смогла хоть что-то понять в ее рассказах о прошлом и оно тоже станет темой для всесторонних сплетен – Ирине плевать и на это. Гораздо хуже, если на старушечий суд будут вынесены ее мысли насчет Сергея…

Хотя почему она продолжает называть его Сергеем? Зовут-то его совсем иначе…

«То-то-то… Ста-ста-ста…»

Странно, почему эта логическая цепочка не сплелась раньше, по горячим следам? Почему Ирина не сообразила всего сразу, как только услышала через голосник задыхающийся, искаженный говорок Змея: «Сукой буду! Век свободы не видать! Его зовут Стас Торопов!» Нет, тогда она ничего не сообразила, хотя ночные события были еще свежи в памяти, еще отчетливо помнилось, как беззаботно улыбался Сергей, стоя перед вооруженной бандой, как был уверен в беспрекословном послушании, отдавая приказ этому черному, угрюмому Бридзе… И потом не сообразила, когда Сергей вдруг так резко, так страшно вышел из себя, поняв, что не ему придется идти в скит за оружием, а Павлу. Петр, помнится, назвал его тогда психом. Психом! А ведь так же называл Змей и того бандита, убийцу, который «без тормозов: в голову взбредет – стреляет», Стаса Торопова.

Не за это ли заплатил Петр? Не за свою ли нечаянную догадливость? Предположим, сначала Сергей решил не трогать его, потому что только Петр знал, как можно оберечься от пожара. А когда пролился дождь, нужда в Петре как бы отпала, и Сергей… в смысле Стас, понял, что у него развязаны руки.

А может, все произошло иначе. По какой-то же причине приехал сюда этот «фольклорист»! И ему непременно нужно было поговорить с дедом Никишей, он не раз об этом упоминал, да за пожаром все было недосуг. Но наконец-то этот самый досуг настал. Пожар погас, и вот ночью Псих явился в избушку старика… В результате его визита Никифор Иванович бесследно исчез, а Петр, возможно, ставший свидетелем расправы над ним, остался лежать на полу, истекая кровью.