Панов нахмурился, встряхнул головой, будто пытался усвоить очень странную информацию, и сказал:

– Думаю, это не твоя обычная тактика, но в этом есть определенная логика, даже удобство.

– На бумаге, Мо, – возразил Конклин. – Только не с Дмитрием Крупкиным. Я его знаю. А Чарли – нет.

– Да? Он плохой?

– Круппи? Нет, не то чтобы…

– Круппи?

– Мы с ним бывали в Стамбуле в конце шестидесятых, потом в Афинах, а еще позже – в Амстердаме… Крупкин не злобный, и он работает, как сукин сын, на Москву получше, чем восемьдесят процентов наших клоунов, но у него есть одна проблема. Он абсолютно на неверной стороне, в неправильном обществе. Его родителям лучше было бы уехать с моими, когда большевики пришли к власти.

– Я совсем забыл. Твоя семья была русской.

– Знание языка помогает с Круппи. Я могу улавливать его нюансы. Он типичный капиталист. Подобно экономическим министрам в Пекине, он не просто любит деньги – он одержим ими и всем, что с ними связано. Без надзора и контроля он легко продается.

– Ты имеешь в виду, он куплен Шакалом?

– Я видел, как его купили в Афинах греческие производители, продававшие парашютные стропы Вашингтону, когда узнали, что коммунисты собираются их вытеснить. Они заплатили ему, чтобы он не совершал сделки. Потом я следил за ним в Амстердаме, когда он был посредником между торговцами алмазами Ньюмаркта и кем-то с московской элитной дачи. Однажды мы с ним пили вместе в Каттенгате, и я спросил его: «Круппи, какого черта ты делаешь?» Знаешь, что он ответил? Он сказал, используя в речи словесные обороты, которые я не могу себе позволить, примерно следующее: «Алексей, я сделаю все, что в моих силах, чтобы перехитрить вас, чтобы помочь Советам захватить всемирное господство, но пока, если хочешь отдохнуть, у меня есть чудный дом на берегу озера в Женеве». Вот что он ответил, Мо.

– Примечательная личность. Ты, конечно, рассказал все это своему другу Кассету…

– Конечно, нет, – оборвал его Конклин.

– Боже правый, почему нет?

– Потому что Крупкин определенно никогда не говорил Чарли, что знает меня. Кассет, может, и заключил сделку, но дела вести придется мне.

– С чем? Как?

– У Дэвида – Джейсона – есть более пяти миллионов на Кайманах. Потому я одним плевком могу купить Круппи, и он будет работать только на нас, если мы этого захотим.

– Это означает, что ты не доверяешь Кассету.

– Не совсем так, – сказал Алекс. – Я доверяю ему свою жизнь. Просто я не хочу, чтобы она была в его руках. У них с Питером Холландом свои приоритеты, а у нас – свои. У них – «Медуза»; у нас – Дэвид и Мари.

– Мсье? – стюардесса вернулась и обращалась к Конклину. – Прибыла ваша машина, сэр. Она ждет на южной стоянке.

– Вы уверены, что она за мной? – спросил Алекс.

– Прошу прощения, мсье, но водитель сказал, что у мистера Смита больная нога.

– Да уж, тут он прав.

– Я вызвала носильщика, чтобы он отнес ваш багаж, мсье. Идти довольно далеко. Он будет ждать вас на стоянке.

– Большое спасибо.

Конклин поднялся на ноги и полез в карман за деньгами.

– Пардон, мсье, – остановила его стюардесса. – Нам не разрешается брать чаевые.

– Да, верно. Я забыл… Мой чемодан за вашей стойкой, не так ли?

– Где его оставил ваш сопровождающий, сэр. И чемодан доктора тоже. Они будут на платформе через несколько минут.

– Спасибо еще раз, – сказал Алекс. – Извините меня за чаевые.

– Нам хорошо платят, сэр, но спасибо, что вы подумали об этом.

На пути к двери в главный терминал аэропорта Орли Конклин повернулся к Панову.

– Откуда она знает, что ты доктор? – спросил он. – Ты успел с ней переспать?

– Вряд ли. Я слишком устал для этого.

– Тогда откуда? Я ни разу не упомянул, что ты доктор.

– Она знакома с охранником, проводившим меня в зал. Думаю, она очень хорошо его знает. Она сказала с этим французским акцентом, что он «весьма привлекательный».

Ориентируясь по указателям в многолюдном терминале, они направились к южной стоянке.

Ни один из них не заметил изысканно одетого мужчину с оливкового цвета кожей, волнистыми черными волосами и большими темными глазами, последовавшего за ними из дипломатического зала. Он быстро прошел вперед вдоль стены, пока не оказался по диагонали впереди Конклина и Панова возле стоянки такси. Затем, косясь, будто в неуверенности, достал из кармана маленькую фотографию. Он переводил взгляд с нее на американских пассажиров и обратно. На фотографии был Моррис Панов, одетый в белый больничный халат.

Американцы вышли на платформу; темноволосый мужчина тоже. Американцы осмотрелись в поисках такси; темноволосый махнул своей машине. Из такси вышел водитель и подошел к Конклину и Панову, тихо обращаясь к ним, в то время как носильщик принес их багаж; два американца забрались в такси. Следовавший за ними незнакомец сел в частную машину, припаркованную через две машины позади их такси.

– Pazzo! [106] – сказал темноволосый по-итальянски модно одетой женщине за рулем. – Говорю тебе, это безумие! Три дня мы ждем, следя за каждым самолетом из Америки, и, когда уже почти сдались, этот идиот в Нью-Йорке оказывается прав! Это они!.. Давай, я поведу. А ты выйди и свяжись с нашими людьми. Скажи, пусть позвонят ДеФазио; пусть едет в свой любимый ресторан и ждет моего звонка. Он не должен уходить, пока мы не переговорим.