Где он? В хижине где-то в горах? Вдруг Джэнсону быстро обмотали голову масляной тряпкой, и он почувствовал, как его отвязали от носилок и потащили вниз – не на дно озера, как во сне, а по подземному ходу, прорытому под неглубокими корнями деревьев. Его тащили до тех пор, пока он не начал ползти на четвереньках, просто чтобы не ободраться о твердую землю. Подземный ход поворачивал то в одну сторону, то в другую; он поднимался вверх и спускался вниз, пересекаясь с другими; голоса становились приглушенными и снова отчетливыми, а потом опять терялись вдали; запах машинного масла, керосина и плесени перемежался со зловонием немытых тел. Как только вернулась симфония насекомых у подножия джунглей – ибо писк и жужжание дали понять Джэнсону, что он покинул подземный лабиринт, – его снова связали и усадили на стул. С головы сняли тряпку, и он вдохнул полной грудью горячий воздух. Веревка была толстая и грубая, такая, какой привязывают к бамбуковым причалам речные лодки, и она больно впилась в запястья и щиколотки. Над узорами из кровоточащих царапин и ссадин, покрывающих обнаженное тело, закружили тучи насекомых. Майка и трусы – все, что осталось на нем из одежды, – были покрыты коркой грязи из подземелья.

К Джэнсону подошел широкоскулый мужчина с глазами, казавшимися совсем маленькими за стеклами очков в стальной оправе.

– Где… остальные? – Казалось, рот Джэнсона был набит ватой.

– Солдаты твоего отряда? Убиты. Только ты живой.

– Вы вьетконговцы?

– Так говорить неправильно. Мы представляем Центральный комитет Фронта национального освобождения Южного Вьетнама.

– Фронта национального освобождения Южного Вьетнама, – повторил Джэнсон, с трудом артикулируя звуки растрескавшимися губами.

– Почему ты не носишь бирку?

Джэнсон пожал плечами, тотчас же вызвав удар бамбуковой палкой по затылку.

– Должно быть, потерял.

По обе стороны от ухмыляющегося офицера стояли два охранника. Оба были вооружены автоматами «АК-47»; на пулеметных лентах, которыми они были перепоясаны, висели 9-миллиметровые пистолеты «макаров». Один из них пристегнул к поясу нож, входящий в снаряжение «Морских львов». По царапине на рукоятке Джэнсон понял, что это его нож.

– Ты лжешь! – воскликнул офицер, ведущий допрос.

Он бросил взгляд на того, кто стоял у Джэнсона за спиной, – Джэнсон его не видел, но чувствовал исходящий от него запах, перебивающий даже сырую духоту воздуха джунглей, – и Джэнсон получил страшный удар в плечо. Судя по всему, прикладом карабина. Весь правый бок онемел от боли.

Он должен сосредоточиться – не на офицере, ведущем допрос, а на чем-то другом. Сквозь щели между бамбуковыми жердями стен хижины Джэнсон видел большие плоские листья, покрытые бисеринками дождя. Он тоже лист; и все, что на него упадет, скатится, подобно капле воды.

– Мы слышали, что вы, солдаты специального назначения, не носите бирки.

– Специального назначения? Увы. – Джэнсон покачал головой. – Нет. Я ее потерял. Зацепился за колючки, когда полз на животе по тропе.

Офицер, похоже, начал терять терпение. Пододвинув стул к Джэнсону, он наклонился вперед и похлопал его сначала по левой руке, затем по правой.

– Можешь выбирать, – сказал офицер. – Которую?

– Что «которую»? – недоуменно переспросил Джэнсон.

– Не делать выбора, – мрачно заметил широкоскулый офицер, – это тоже делать выбор.

Он перевел взгляд на того, кто стоял у Джэнсона за спиной, и сказал что-то по-вьетнамски.

– Мы ломаем твою правую руку, – чуть ли не нежно объяснил он Джэнсону.

Удар обрушился с силой молота: сменный ствол пулемета, использованный как самостоятельное оружие. Запястье и локоть Джэнсона лежали на бамбуковом подлокотнике кресла; лучевые кости руки висели между этими двумя точками. Они хрустнули, словно сухие ветки. Одна из них от удара раскололась: Джэнсон понял это по приглушенному скрипу, который он не столько услышал, сколько ощутил, – и по невыносимой боли, разлившейся по руке. У него перехватило дыхание.

Он пошевелил пальцами, чтобы узнать, подчиняются ли они ему. Они подчинялись. Кости перебиты, но нервные окончания не пострадали. И все же правая рука теперь практически совершенно бесполезна.

Скрежет металла о металл предупредил Джэнсона о том, что будет дальше: в массивные кандалы, надетые на щиколотки, был вставлен железный прут толщиной два дюйма. Затем невидимый истязатель привязал к пруту веревку и, набросив петлю Джэнсону на плечи, пригнул его головой к коленям. Запястья Джэнсона оставались привязанными к подлокотникам кресла; давление на плечо возрастало, сопровождаемое пульсирующей болью сломанной руки.

Он ждал следующего вопроса. Но минуты шли, а вокруг стояла полная тишина. Полумрак сменился полной темнотой. Дышать становилось все труднее; диафрагма с трудом двигалась в скрюченном пополам теле, а плечи, казалось, вставили в тиски, сжимавшиеся все туже и туже. Джэнсон отключился, снова пришел в сознание, но сознание было наполнено одной болью. Вокруг было светло – наступило утро? Или это уже день? Но он был совсем один. Джэнсон ненадолго пришел в себя только тогда, когда ему в рот влили жидкую бамбуковую кашицу. Трусы с него уже срезали, и под стулом стояло ржавое ведро. Затем петлю снова натянули – петлю, притягивающую плечи к ножным кандалам, прижимавшую голову к коленям, вырывающую руки из плечевых суставов. Джэнсон мысленно твердил как заклинание: «Застывший, как лед; прозрачный, как вода». Плечи у него горели, а он вспоминал, как в детстве летом на Аляске ловил рыбу на льду. Он вспоминал изумрудные бусинки на огромных, плоских листьях тропических растений, скатывающиеся вниз и не оставляющие после себя никакого следа. Ближе к вечеру ему наложили на сломанную руку импровизированную шину, привязав к ней бечевкой две дощечки.