– Кровь неверных, – повторил Халиф.

– Вопрос только в том, кому можно доверить… ее пустить.

– Доверить? – недоуменно заморгал Халиф.

– Кого из своих помощников вы пошлете?

– Помощников? – Казалось, кагамец был оскорблен. – Такое дело никому нельзя перепоручить. Вспомните, Пророк лично возглавил штурм Хайбара.

Ливиец с уважением окинул взглядом предводителя повстанцев.

– Кровь неверных потечет обязательно! – воскликнул Халиф, поднимая ладони. – Вот эти руки обагрятся кровью Петера Новака!

– И да снизойдет на них благословение Аллаха. – Ливиец поклонился. – А теперь пойдемте со мной. Жеребца необходимо оседлать. Мансур ждет вас, Халиф.

В конце концов Гитта Бекеши с большой неохотой согласилась впустить Джэнсона и Джесси в полуразвалившийся дом, в котором жила теперь одна со своим свирепым псом. Собака, похоже, была рада незваным гостям еще меньше: хотя она послушно отошла в сторону, но по ее напряженной позе было видно, что по малейшему сигналу хозяйки псина готова наброситься на них в неистовстве ощетиненной шерсти и лязгающих зубов.

Старая карга увядала вместе с домом, в котором жила. Кожа складками висела на ее лбу, сквозь редеющие волосы просвечивал бледный, сухой череп, жесткие запавшие глаза сверкали из-под отвислых змеиных век. Но если время размягчило то, что было твердым, оно, наоборот, закалило то, что было мягким, заострив высокие скулы, ввалив щеки и превратив рот в тонкую жесткую прорезь.

Это было лицо человека, пережившего много горя.

Из многочисленных статей, переваренных Джэнсоном, он знал, что в 1945 году Петеру Новаку было восемь лет; тогда схлестнувшиеся войска Сталина и Гитлера стерли с лица земли деревню Молнар, где он родился. Жителей в деревне было немного – в начале сороковых их насчитывалось меньше тысячи. Почти все погибли. Сколько бы ни было тогда Гитте Бекеши, могла ли она, пережив такой катаклизм, не сохранить на сердце незаживающие раны?

В большой гостиной в камине лениво горело пламя. На деревянной полке над ним стояла выцветшая фотография в потемневшей серебряной рамке, на которой была изображена красивая молодая женщина. Гитта Бекеши, какой она когда-то была: плотно сбитая девушка-крестьянка, пышущая здоровьем и излучающая что-то еще – хитрую чувственность. Фотография смотрела на них, жестокое напоминание о беспощадности времени.

Джесси подошла к ней.

– Какой же красивой вы были, – просто сказала она.

– Красота может быть проклятием, – проронила старуха. – К счастью, она очень быстро проходит.

Она щелкнула языком, и собака уселась у ее ног. Нагнувшись, старуха потрепала ей бока похожими на когти хищной птицы пальцами.

– Насколько я понимаю, когда-то вы работали в доме графа, – сказал Джэнсон. – Графа Ференци-Новака.

– Я об этом больше не говорю, – кратко ответила она.

Старуха уселась в плетеное кресло-качалку с провалившейся спинкой. Рядом с креслом, прислоненное к стене, словно трость, стояло старое ружье.

– Я живу одна и прошу только о том, чтобы меня оставили в покое. Говорю вам, вы напрасно теряете время. Что ж. Я вас впустила к себе в дом. Теперь вы можете говорить, что были в гостях у старой женщины и задавали ей вопросы. Можете говорить всем, кому это интересно, что Гитта Бекеши ничего вам не сказала. Нет, одно я вам скажу: в деревне Молнар не было никого с фамилией Киш.

– Подождите – вы сказали «всем, кому это интересно»? Кого вы имели в виду?

– Не меня, – усмехнулась старуха.

Она умолкла, уставившись прямо перед собой.

– Это каштаны? – спросила Джесси, указывая на вазочку на столике рядом с креслом-качалкой.

Бекеши кивнула.

– Можно попробовать? Я понимаю, что просить невежливо, но вы их только что пожарили, поскольку весь ваш дом пропах каштанами, и у меня слюнки текут.

Взглянув на вазочку, Гитта Бекеши кивнула.

– Они еще горячие, – одобрительно заметила она.

– Я почему-то вспомнила свою бабушку – мы приезжали к ней в гости, и она жарила для нас каштаны… – Джесси улыбнулась воспоминанию. – И тогда обычный день превращался в Рождество. – Очистив каштан, она жадно набросилась на него. – Замечательно. Очень вкусный каштан. Ради него одного стоило ехать пять часов.

Старуха кивнула. Ее поведение заметно смягчилось.

– Если каштаны пережарить, они становятся чересчур сухими.

– А если недожарить, они остаются слишком жесткими, – вставила Джесси. – Это целая наука – как правильно приготовить каштаны.

Лицо старухи расплылось в довольной улыбке.

– Вы угощаете ими всех своих гостей? – спросила Джесси.

– У меня никого не бывает.

– Совсем никого? Не могу в это поверить.

– Бывает, но редко. Очень-очень редко.

Джесси кивнула.

– А как вы встречаете чересчур надоедливых?

– Несколько лет назад здесь был один молодой журналист из Англии, – отвернувшись, сказала старуха. – Он задавал так много вопросов. Писал о Венгрии в годы войны и после.

– Правда? – оживился Джэнсон, не спуская с нее глаз. – Мне бы очень хотелось почитать, что он написал.