Не оправившись от потрясения, Джэнсон и Джесси направились назад к своей «Лянчии», до которой было больше мили вверх по склону. Когда дом скрылся в зарослях, они заговорили, медленно, неуверенно, пытаясь разобраться в сгустившейся тайне.

– А что, если речь идет о другом ребенке? – спросила Джесси. – О котором никто не знал, взявшем имя своего брата. Быть может, о близнеце?

– Кажется, старуха уверена, что ребенок был только один. Спрятать второго ребенка от прислуги было бы очень трудно. Разумеется, если граф Ференци-Новак страдал манией преследования, как о нем ходят слухи, можно предположить все, что угодно.

– Но почему? Он ведь не был сумасшедшим?

– Сумасшедшим-то граф не был, но он безумно боялся за своего ребенка, – сказал Джэнсон. – В политической жизни Венгрии царила взрывоопасная атмосфера. Вспомни, что мы читали. Бела Кун захватил власть в марте 1919 года и держал ее сто тридцать три дня. Это было царство террора. Но, когда его скинули, последовало еще более беспощадное истребление тех, кто помог ему прийти к власти. Людей убивали целыми семьями – так называемый «белый террор» адмирала Хорти. В то время нескончаемые репрессии стали образом жизни. Возможно, граф опасался, что колесо фортуны может сделать круг и те, кто был наверху, окажутся внизу. Его близость к премьер-министру Каллаи могла означать смертный приговор, причем не только ему одному, но и его семье.

– Он боялся коммунистов?

– И коммунистов, и фашистов. Сотни тысяч людей были убиты в конце сорок четвертого и начале сорок пятого, когда к власти пришли «Скрещенные стрелы». Вспомни, эти люди считали Хорти слишком мягким! Настоящие доморощенные венгерские нацисты. Затем, когда Венгрию захватила Красная Армия, последовали новые чистки. И снова сотни тысяч убитых. Враги революции, верно? Такие люди, как граф Ференци-Новак, оказались между молотом и наковальней. Как часто бывает так, что страна качается политическим маятником от крайне правой идеологии к крайне левой, не останавливаясь на чем-то посредине!

– Итак, мы возвращаемся к изначальному вопросу: как вырастить ребенка? Быть может, граф с графиней решили, что у них это не получится. Что их сына необходимо спрятать от людей.

– Моисей в тростниковой корзине, обмазанной смолой, [54] – задумчиво произнес Джэнсон. – Но подобная версия поднимает новые вопросы. Новак заявил во всеуслышание, что это его родители. Почему?

– Потому что это правда?

– Плохой ответ. Такой ребенок должен был вырасти в страхе перед правдой. Он должен был опасаться правды – видит бог, он просто мог не знать правду! Об этом нельзя забывать, имея дело с ребенком: ему нельзя доверять то, с чем он не справится. Когда в нацистской Германии еврейского ребенка прятала у себя немецкая семья, ему не говорили, не могли говорить правду. Риск был слишком велик: ребенок мог проговориться своим друзьям, учителю. Единственный способ обезопасить его от смертельной опасности, сопряженной с правдой, состоял в том, чтобы держать его в неведении. Лишь гораздо позднее, когда ребенок вырастал, ему открывали, кто он такой. К тому же, если бы родители Петера Новака были теми, кого он называет своими родителями, Гитта Бекеши обязана была бы это знать. Я в этом уверен. Не думаю, что у графа и графини был еще один ребенок. По-моему, старуха сказала правду: Петер Новак, единственный сын Ференци-Новака, умер в детстве.

Солнце коснулось гребня далекого горного хребта, и тени удлинились до узких полосок. Через несколько минут открытые места, залитые золотистым сиянием, вдруг стали серыми. В горах солнце заходит быстро и без предупреждения.

– Мы словно попали в зеркальный зал, подобный тому, о котором рассказывала бабушка Гитта. Вчера мы гадали, не занял ли место Петера Новака какой-то двойник. Сегодня мы уже думаем, не занял ли сам Петер Новак чье-то место. Умерший ребенок, сожженная дотла деревня – а для кого-то замечательная возможность.

– Кража чужой личности, – заметил Джэнсон. – Безукоризненно осуществленная.

– Если хорошенько подумать, все было сделано просто гениально. Выбрана деревня, практически полностью уничтоженная во время войны, – так что не осталось никого, кто помнил бы о его детстве. Все архивы, метрики сгорели в огне.

– Сделаться сыном аристократа – очень хороший ход, – согласился Джэнсон. – Это позволяет избавиться от многих вопросов относительно его происхождения. Никому не придет в голову гадать, где он получил хорошее образование и воспитание, если нигде не учился.

– Вот именно. В какую школу он ходил? Эй, да с ним же занимались частные учителя – он же сын графа, забыли? Почему он исчез с экранов радаров? Да потому что у его отца, аристократа Яноша Ференци-Новака, полчища врагов и веские причины опасаться за свою жизнь и жизнь своих близких. Все чисто, комар носа не подточит.

– Все встает на свои места, словно фигурки мозаики-паззла. Этого человека замечают только тогда, когда он уже крупный валютный спекулянт.

– Человек без прошлого.

– О, прошлое у него есть, не бойся. Просто это прошлое никому не известно.

Джэнсон снова увидел перед собой реактивный лайнер филантропа и белые буквы на сверкающем синем фюзеляже: Sok kicsi socra megy. Та самая венгерская пословица, которую Петер Новак повторил в выпуске новостей Си-эн-эн. «Много мелочей, объединившись вместе, могут сложиться в нечто великое». Это предложение было справедливо в отношении благотворительности – и обмана. В голове леденящим душу резонансом прозвучали слова Марты Ланг, произнесенные на борту «Гольфстрима»: «Новак раз за разом доказывал, кто он есть на самом деле. Человек на все обстоятельства, человек для всех людей».