– И что же это было?

– Предательство. – Внезапно глаза Демареста вспыхнули. – Ты думал, что можешь меня уничтожить. Но я был нужен им. Им всегда нужны такие люди, как я. Так же в точности, как нужны им люди, подобные тебе. Я сделал то, что должен был сделать – что вынужден был сделать. Я никогда не пасовал перед трудностями. Иногда такие люди, как я, начинают мешать, и тогда предпринимаются какие-то действия. Я стал мешать тебе. Я стал тебе мешать потому, что ты, глядя на меня, видел самого себя. В тебе было слишком много моего. Могло ли быть иначе? Я научил тебя всему, что я знал. Я обучил тебя искусству, не один десяток раз спасавшему тебе жизнь. Почему ты вообразил, что имеешь право судить меня?

Наконец твердая, будто алмаз, вспышка гнева пронзила его неестественное спокойствие.

– Ты сам своими действиями лишил себя этих прав, – ответил Джэнсон. – Я видел, что ты делаешь. Я видел, кто ты такой. Ты чудовище.

– О, пожалуйста, не надо. Я показал, кто ты такой, и тебе не понравилось то, что ты увидел.

– Нет.

– Мы с тобой суть одно и то же, ты и я, и ты не мог с этим смириться.

– У нас с тобой нет ничего общего.

– О, мы с тобой были частями одного целого. У нас и теперь много общего. Не думай, что я не следил за тобой все эти годы. Тебя называли «машиной». Разумеется, тебе известно, что это сокращение от «убойной машины». Потому что в этом твоя сущность. О да. И ты осмелился меня судить? О, Пол, разве ты не понял, почему ты так стремишься уничтожить меня? Неужели ты не можешь заглянуть в себя? Должно быть, так утешительно считать меня чудовищем, воображая, что сам святой. Ты боишься того, что я тебе показал.

– Да – неизлечимо изуродованную личность.

– Не обманывай себя, Пол. Я имел в виду, что показал тебе, кто такой ты. Каким бы ни был я, ты был таким же.

– Нет!

Лицо Джэнсона залила краска ярости и стыда. Действительно, он преуспел в насилии: бесполезно прятаться от правды. Но для него насилие никогда не было конечной целью: скорее, это было крайним средством остановить дальнейшее насилие.

– Как я тебе когда-то говорил, на самом деле мы знаем больше, чем знаем. Ты забыл, что ты делал во Вьетнаме? Тебе удалось чудодейственным образом подавить воспоминания?

– Ты меня не обманешь своими дурацкими парадоксами, – прорычал Джэнсон.

– Я читал рапорт, который ты составил обо мне, – небрежным тоном продолжал Демарест. – Почему-то ты забыл упомянуть о своих «подвигах».

– Так, значит, это ты старательно поливал меня грязью – распространял обо мне все эти вымыслы.

Демарест невозмутимо выдержал его взгляд.

– Твои жертвы никуда не делись. Кое-кто из них так и не оправился от увечий, но они живы. Хочешь, пошли кого-нибудь встретиться с ними. Тебя помнят. Вспоминают с ужасом.

– Это ложь! Гнусная, подлая ложь!

– Ты так уверен? – вопрос Демареста был подобен электрическому разряду. – Нет, ты не уверен. Совсем не уверен. – Пауза. – Такое ощущение, будто какая-то частица тебя осталась в прошлом, потому что тебя постоянно терзают воспоминания, не так ли? Одни и те же воспоминания, возвращающиеся снова и снова, да?

Джэнсон кивнул, помимо своей воли.

– Прошло несколько десятилетий, но ты до сих пор не можешь спокойно спать ночью. Но что же придает твоим воспоминаниям такую цепкость?

– А тебе какое дело?

– Быть может, сознание собственной вины? Копни поглубже, Пол, – копни поглубже в своей душе и извлеки на свет божий то, что найдешь там.

– Заткнись, ублюдок!

– О чем предпочитают умалчивать твои воспоминания, Пол?

– Прекрати! – крикнул Джэнсон, но в его голосе прозвучала дрожь. – Я не желаю больше слушать тебя.

Демарест повторил, уже тише:

– О чем предпочитают умалчивать твои воспоминания?

Воспоминания вернулись не плавно меняющейся картиной, а застывшими образами, сменяющими друг друга. Призрачные видения накладывались на то, что было у него перед глазами.

Пройденная миля. Еще одна. Затем еще. Он прокладывал себе ножом дорогу сквозь джунгли, старательно избегая деревень и селений, где сочувствующие Вьетконгу свели бы на нет все его усилия.

И, продираясь однажды утром через особенно густое сплетение лиан и деревьев, он вышел на огромное овальное пожарище.

О том, что здесь произошло, он догадался по запаху – и не столько по смешанным ароматам рыбного соуса, костра, плодородных испражнений людей, буйволов и домашней птицы, сколько по чему-то более сильному, в чем терялись даже эти запахи: по цепкому нефтехимическому зловонию напалма.

Воздух был буквально пропитан им. Повсюду были пепел, сажа и бесформенные остатки стремительно прогоревшего химического костра. Джэнсон побрел напрямую через выжженное место, и его ноги мгновенно почернели от копоти. Казалось, сам Господь Бог поднес к этому месту гигантское увеличительное стекло и выжег его, собрав в пучок солнечные лучи. А когда Джэнсон привык к испарениям напалма, в нос ему ударил другой запах – запах горелой человеческой плоти. Когда трупы остынут, у птиц, грызунов и насекомых будет много еды. Но пока что они еще были горячими.