– Зачем?

Джо ей верил и не верил. Верил в то, что сейчас Элизабет Пэррис говорила искренне. Не верил в то, что она сама не причастна к происходящему в Салеме.

– Затем, чтобы посеять смуту в душах, сильных верой. Мой отец считает, будто слабые сами бегут к дьяволу, они и так принадлежат ему, а вот другие... посей сомнения, пожнешь ересь. А ведь он сеет щедрою рукой. Смотрите, говорит он, и вы увидите, что Бог не защитит вас от мучений! Молитва не прогонит тьму...

Абигайль, застыв на полосе мокрого песка – еще не море, но уже и не берег, – начала раскачиваться, подвывая.

– Но ведь на самом деле Господь лишь посылает испытания, которые очищают человека...

Элизабет замолчала, опустив взгляд.

А на ладони Хопкинса блестели серебром слезы Магдалины. Интересно, они тоже ересь? Или возможность очиститься без мучений?

– Значит, все, что делает Хопкинс, он делает по воле Господа, – не удержался Джо.

– Да. Нет. Он, конечно, бессилен перед силой Бога, но... искушение – испытание для одних. Твердость пред ликом сомнений – для других. Спасение заблудших – для третьих. Я желаю спасти. Всех, кого сумею. Бетти, бедную мою Бетти... она такая славная!

Лицо Мэтью застыло.

– Очень добрая. Светлая. Нежная. Она... она воплощает все то, что отвратительно дьяволу, и потому он желает получить ее. Терзает тело, чтобы добраться до души и...

– Как? – глухой голос, короткий вопрос и воодушевление, мелькнувшее на личике Элизабет. Она ждала именно этого вопроса.

И ответила на него с омерзительными подробностями.

Тогда Джо обрадовался, что не убил призрака на берегу. Пуля – слишком легко для подобной сволочи.

Веревки перепиливали руки. Медленно, но неотвратимо. Бетти чувствовала, как жесткое волокно продирает кожу, проваливается в мышцы и замирает перед костью. Волокно устало, и Бетти тоже. Ничего. Скоро они отдохнут и продолжат.

Если удастся перепилить веревку, Бетти сможет убежать.

Если удастся перепилить руки, Бетти тоже сможет убежать. Очень-очень далеко.

Чужой не-человек спал, но сон у него чуткий, и поэтому следовало действовать осторожно.

Скрип-скрип. Спи-спи. Шевели носом, вздыхай, ворочайся и замирай на боку, обратившись лицом к стене.

Открывает глаза, мутные, как кисель тетушки Анны. Потягивается, хрустя суставами. Садится. Жалко, что сбежать не успела.

– Ну что, – голос после сна хриплый, лицо оплыло, а движения стали вальяжными. – Ты хорошенько подумала, моя маленькая девочка?

Ответить Бетти не может: рот забит мягкой ветошью. Но кивает: она очень хорошо подумала.

– Умница. Я ведь люблю тебя. Очень люблю. И не хочу делать больно, – он притворно-ласков. Изо рта несет гнилью, и зубы желтые. Наверное, он скоро умрет. Тот дед, который жил в Лондоне в соседней комнатушке, тоже очень сильно вонял перед смертью. И зубы были такими же.

Секундное сомнение: может, стоит подождать? И догадка: не умрет. Будет гнить, будет ползать, разваливаясь на части, как сифилитичная проститутка, но от Бетти не отстанет.

Убегать нужно сейчас.

– Вчера ты очень сильно обидела меня. Сказала, что я – не твой отец. Но подумай, если бы я не был твоим отцом, зачем бы я стал возиться с тобой?

Чтобы мучить.

– Я вынужден был тебя наказать. Но это в прошлом... – Пальцы возятся с веревками, тянут, дергают, крутят. Но узлы затянулись, и он начинает злиться. – Сейчас я тебя отпущу, и мы заживем по-прежнему.

Интересно, можно ли убить дьявола?

Он поворачивается спиной. Медленно, словно ждет удара и даже надеется – на один он ответит десятком, сотней, тысячей...

Не плачь, Бетти. Не время сейчас.

Деревянные пальцы соскальзывают с запястий. Жестких. Жестяных. В засохшей крови и бледных лохмотьях кожи. Содрать. Ногтем. Ногти синие.

– Сейчас ты мне расскажешь обо всем, правда, моя дорогая? – У него ногти тоже синие, с желтой каймой, которая светится. Прикосновение отвратительно.