Шрифт:
11
«Ты побледнела, Клара?» – «Я больна!» И в комнату свою спешит она. Окно открывши, села перед ним, Чтоб освежиться воздухом ночным. Туман в широком поле, огонек Блестит вдали, забыт и одинок; И ветер, нарушитель тишины, Шумит, скользя во мраке вдоль стены; То лай собак, то колокола звон Его дыханьем в поле разнесен. И Клара внемлет. – О как много дум Вмещал в себе беспечный, резвый ум! О! Если б кто-нибудь увидеть мог Хоть половину всех ее тревог, Он на себя, не смея измерять, Всю тягость их решился бы принять, Чтобы чело, где радость и любовь Сменялись прежде, прояснилось вновь, Чтоб заиграл румянец на щеках, Как радуга в вечерних облаках… И что могло так деву взволновать? Не пришлецы ль? – Но где и как узнать? Чем для души страдания сильней, Тем вечный след их глубже тонет в ней, Покуда всё, что небом ей дано, Не превратят в страдание одно. 12
Раздвинул тучи месяц золотой, Как херувим духов враждебных рой, Как упованья сладостный привет От сердца гонит память прошлых бед. Свидетель равнодушный тайн и дел, Которых день узнать бы не хотел, А тьма укрыть, он странствует один, Небесной степи бледный властелин. Обрисовав литвинки юный лик, В окно светлицы луч его проник, И, придавая чудный блеск стеклу, Беспечно разыгрался на полу, И озарил персидский он ковер, Высоких стен единственный убор. Но что за звук раздался за стеной? Протяжный стон, исторгнутый тоской, Подобный звуку песни… если б он Неведомым певцом был повторен… Но вот опять! Так точно… кто ж поет? Ты, пленница, узнала! Верно тот, Чей взор туманный, с пасмурным челом, Тебя смутил, тебе давно знаком! Несбыточным мечтаньям предана, К окну склонившись, думает она: В одной Литве так сладко лишь поют! Туда, туда меня они зовут, И им отозвался в груди моей Такой же звук, залог счастливых дней! 13
Минувшее дышало в песни той, Как вольность – вольной, как она – простой; И всё, чем сердцу родина мила, В родимой песни пленница нашла. И в этом наслажденье был упрек; И всё, что женской гордости лишь мог Внушить позор, явилось перед ней, Хладней презренья, мщения страшней. Она схватила лютню, и струна Звенит, звенит… и вдруг пробуждена Восторгом и надеждою, в ответ Запела дева!.. Этой песни нет Нигде. – Она мгновенна лишь была, И в чьей груди родилась – умерла. И понял, кто внимал! – Не мудрено: Понятье о небесном нам дано, Но слишком для земли нас создал бог, Чтоб кто-нибудь ее запомнить мог. 14
Взошла заря, и отделился лес Стеной зубчатой на краю небес. Но отчего же сторож у ворот Молчит и в доску медную не бьет? Что терем не обходит он кругом? Ужель он спит? – Он спит – но вечным сном! Тяжелый кинут на землю затвор; И близ него старик: закрытый взор, Уста и руки сжаты навсегда, И вся в крови седая борода. Сбежалась куча боязливых слуг; С бездействием отчаянья вокруг Убитого, при первом свете дня, Они стояли, головы склоня; И каждый состраданием пылал, Но что начать, никто из них не знал. И где ночной убийца? Чья рука Не дрогнула над сердцем старика? Кто растворил высокое окно И узкое оттуда полотно Спустил на двор? Чей пояс голубой В песке затоптан маленькой ногой? Где странники? К воротам виден след… Понятно всё… их нет! – и Клары нет! 15
И долго неожиданную весть Никто не смел Арсению принесть. Но наконец решились: он внимал, Хотел вскочить, и неподвижен стал, Как мраморный кумир, как бы мертвец, С открытым взором встретивший конец! И этот взор, не зря, смотрел вперед, Блестя огнем, был холоден как лед, Рука, сомкнувшись, кверху поднялась, И речь от синих губ оторвалась: На клятву походила речь его, Но в ней никто не понял ничего; Она была на языке родном – Но глухо пронеслась, как дальний гром!.. 16
Бежали дни, Арсений стал опять, Как прежде, видеть, слышать, понимать, Но сердце, пораженное тоской, Уж было мертво, – хоть в груди живой. Умел изгнать он из него любовь; – Но что прошло, небывшим сделать вновь Кто под луной умеет? Кто мечтам Назначит круг заветный, как словам? И от души какая может власть Отсечь ее мучительную часть? Бежали дни, ничем уж не был он Отныне опечален, удивлен; Над ним висеть, чернеть гроза могла, Не изменив обычный цвет чела; Но если он, не зная отвести, Удар судьбы умел перенести, Но если показать он не желал, Что мог страдать, как некогда страдал, То язва, им презренная, потом Всё становилась глубже, – день со днем! – Он Клару не умел бы пережить, Когда бы только смерть… но изменить? – И прежде презирал уж он людей: Отныне из безумца – стал злодей. И чем же мог он сделаться другим, С его умом и сердцем огневым? 17
Есть сумерки души, несчастья след, Когда ни мрака в ней, ни света нет. Она сама собою стеснена, Жизнь ненавистна ей и смерть страшна; И небо обвинить нельзя ни в чем, И как назло всё весело кругом! В прекрасном мире – жертва тайных мук, В созвучии вселенной – ложный звук, Она встречает блеск природы всей, Как встретил бы улыбку палачей Приговоренный к казни! – И назад Она кидает беспокойный взгляд, Но след волны потерян в бездне вод, И лист отпавший вновь не зацветет! Есть демон, сокрушитель благ земных, Он радость нам дарит на краткий миг, Чтобы удар судьбы сразил скорей. Враг истины, враг неба и людей, Наш слабый дух ожесточает он, Пока страданья не умчат, как сон, Всё, что мы в жизни ценим только раз, Всё, что ему еще завидно в нас!.. 18
Против Литвы пошел великий князь. Его дружины, местью воспалясь, Грозят полям и рощам той страны, Где загорится пламенник войны. Желая защищать свои права, Дрожит за вольность гордая Литва, И клевы хищных птиц, и зуб волков Скользят уж по костям ее сынов. 19
И в русский стан, осенним, серым днем, Явился раз, один, без слуг, пешком, Боец, известный храбростью своей, – И сделался предметом всех речей. Давно не поднимал он щит и шлем, Заржавленный покоем! – И зачем Явился он? Не честь страны родной Он защищать хотел своей рукой; И между многих вражеских сердец Одно лишь поразить хотел боец.