В лавке взвихрилась пыль, словно откуда-то снизу повеяло ветром.

– Воин приблизился к корню и извлек его из земли. Неожиданно он ощутил сильный голод и, отрезав кусочек корня, съел его.

Аптекарь убирал оставшиеся пакеты. Ронин смотрел на него как завороженный.

– И тогда, как гласит предание, воин стал больше, чем человек.

– Богом?

– Возможно. – Аптекарь пожал плечами. – Если вам так больше нравится. Это всего лишь легенда.

– Не очень веселая, как вы говорили.

– Да, это правда.

Старик моргнул. Глаза его показались Ронину огромными.

– Воин действительно стал чем-то большим, чем человек, но при этом он превратился в угрозу старым законам, потому что теперь уже никто в мире не смог бы выстоять против него. И тогда против него выпущен был самый страшный противник. Дольмен.

У Ронина закружилась голова. На мгновение ему показалось, что выложенный плиткой пол аптеки превратился в реку. Он сделал усилие, чтобы восстановить дыхание. Откуда-то эхом прокатился смех.

– А что такое Дольмен? – Собственный голос казался Ронину чужим и далеким.

– Древнейший из древних, – тихо ответил аптекарь. – Воплощение всех первобытных страхов. Кошмары ребенка, который боится темноты и остается во тьме один. Жуткие видения, выпущенные на волю, воплощенные в теле и получившие осязаемость.

Сухой ветер пронесся в глубинах его естества. Ронин невольно поежился.

– Разве такое возможно?

Лишь шепот среди вековой пыли.

– Это чудовищная тварь.

– Откуда она?

– Быть может, из корня?

– А откуда тогда корень?

– То неведомо даже богам...

– Она хочет видеть тебя.

– Хорошо, значит, вернулась.

– Она просила тебе передать, чтобы ты подождал ее.

Он рассматривал Мацу в коричневатом свете. Узкое лицо – точеное и совершенное, точно работа мастера-ваятеля. Небольшой рот с широкими губами, огромные черные глаза, нежные, словно бархатный сумрак на морском берегу. На ней – светло-голубой халат с вышитыми на нем коричневыми цикадами. Его украшает золотая кайма и такой же пояс. Он подумал...

– Подожди ее здесь, пожалуйста, – сказала она, потупившись.

– Ты останешься со мной на ночь?

– Я не могу, – прошептала она.

Он попытался заглянуть ей в глаза.

– Юнь принесет тебе вина. – Она отвесила ему церемонный поклон.

– Что с тобой, Мацу?

Она пошла от него через зал, залитый коричневатым светом, мимо жужжания разговоров, мимо пышных шелков, мимо изящных фигур, мимо совершенных лиц.

Эти люди так и останутся для меня загадкой, подумал он.

Он нашел свободное кресло и устало присел. Почти сразу же появилась маленькая Юнь в розовом стеганом жакете. Она принесла лакированный поднос, на котором стоял кувшин с вином и чашки. Присев на корточки рядом с ним, она налила вино и подала ему чашку.

Как только он начал пить, она тихонько исчезла. Ронин смаковал растекавшееся в горле тепло. Пряный вкус вина напомнил ему, что за весь день он ни разу не поел по-настоящему.

Аптекарь, закончив с рукой Ронина, снова принялся возиться с женщиной. Ронин вынул меч, отвернул рукоять, извлек свиток дор-Сефрита и в который уже раз изучил его покрытую загадочными письменами поверхность.

Его отвлек тихий возглас. Старик, похоже, обнаружил рану на теле женщины. Он закрепил повязку на внутренней поверхности ее бедра.

– Не меняйте повязки, даже если она загрязнится. Под ней – лекарство.

Тут аптекарь увидел свиток в руках у Ронина и замотал головой.

– Вы знаете, что это?

Старик отвел взгляд.

– В этом деле я не смогу вам помочь.

– Вы даже не посмотрели. – Ронин протянул ему свиток.

– Не имеет значения.

Глаза у Ронина сверкнули.

– Имеет, холод вас побери! Вы – единственный из всех, кого я встречал в Шаангсее, знаете о Дольмене. А раз вам известно о его существовании, вы должны знать и о том, что он снова выходит в мир человека.

Усталые глаза старика смотрели на него без всякого выражения.

Отчаявшись, Ронин сказал:

– Его подручные уже рыщут по улицам города. Сегодня утром Маккон совершил убийство.

Уголки губ старика слегка задрожали, и он, похоже, начал потихонечку выходить из состояния застарелых страданий и боли.

– Почему вы вообще обратились ко мне? – спросил он надтреснутым голосом, искаженным страхом и чем-то еще, непонятным. – В жизни моей не было ни единого дня, когда бы я не страдал, а прожил я немало дней; теперь я хочу одного – чтобы страдания мои закончились.