Шрифт:
— Слушай! Бумажку мог этот лохматый сосед вырвать. Или тот, что требовал с меня на выпивку. Там же террариум! Кунсткамера какая-то. Бомжатник.
— Во-во! Твоего соседа выволокли в этот «бомжатник» из роскошной трешки в центре Москвы, а ты делаешь вид, что он не просил тебя о помощи!
— Не до него было. Я, между прочим, квартиру для Губкиных выбивал!
— А ты помнишь, что судья сказала? Губкин был сто тридцать пятый! Понял? Остальные сто тридцать четыре так и остались на улице! Не потому ли, что ты не хочешь влезать в это дело всерьез?
— Тьфу! Пропасть какая-то с тобой. Замучил. Я не могу осчастливить весь мир. Как человек сочувствую. Но у этих ста тридцати четырех есть другие адвокаты. Это их проблемы. Не мои. Все!
— Ладно, решай сам. Только вот перед отцом стыдно. Он бы так не поступил.
И вот на этот упрек совести Артему ответить было нечем, и он снова вспомнил, что дал себе обещание прочитать завещанную ему отцом тетрадь. Но воспаленное событиями дня сознание отказывалось расшифровывать цифры, даты, сокращения, инициалы и кодовые обозначения, и Артем начал с рассуждений отца на понятные ему темы. И вот эти записи сразу повергли его в шок: сразу же за Олимпийским годом в Москве отец начал думать о введении в стране трехпартийной политической системы.
— Ну, ты даешь, папа…
«Как плоскость определяется тремя точками, а табурет пригоден для сидения лишь о трех ногах, — не стеснялся высказывать крамольные мысли отец, — так и в политике любая модель становится устойчивой при наличии трех основных сил…»
Что ж, мысль выглядела здравой.
«Возможно разделение власти между двумя главными партиями и обязательным балансом в виде третьей силы. Именно она, независимая, отличная от двух других, особенная политическая организация даст возможность каждой из двух ведущих и конкурирующих партий создавать себе союзника либо получать оппонента, в зависимости от степени правоты и эффективности их действий…»
Артем восхитился. Работник МИДа, пишущий такое на пике развитого социализма, должен быть крайне неординарным человеком.
«Времена черного и белого, хорошего и плохого, «Да» и «Нет» безвозвратно прошли, — словно предвидел грядущее отец, — помимо двух противоположных мнений есть третье, независимое, особенное, чем оно и важно! Его надо ценить, лелеять. Именно оно, третье мнение, и дает возможность найти компромисс, создать полноценную, всеобъемлющую политическую модель. Создать идеальное мироустройство и добиться тончайшего баланса в отношениях общества и государства…»
Артем окинул мысленным взором нынешние отношения общества и государства и вздохнул:
— Эх, папа, идеалист ты был…
Далее шел раздел о построении модели и эталона идеального государства.
«Папуля определенно замахнулся на Кампанеллу…» — с некоторым сарказмом подумал Артем и вдруг осознал, что его сарказм совершенно неуместен. Потому что не мечтать о построении идеальной жизни в России может лишь очень равнодушный человек. И почти сразу пришло следующее осознание: он не бросит дело Коробкова.
Судья
Приемный день в каждом суде случается дважды в неделю. В это время каждый может на практике реализовать свое право на доступ к правосудию. По крайней мере, так говорится в Конституции. Ну а чтобы понять, как обстоят дела в действительности, следует хоть раз самому попытаться это право реализовать. Павлов это делал неоднократно, а потому не испытывал иллюзий и готовился к затяжному подвигу — начиная с очереди к судье.
На удивление, сегодня в коридоре практически не было страждущих истцов и заявителей, и адвокат прошел в приемную беспрепятственно. Судья, как обычно, заваленная папками с делами под самый потолок, устало подняла глаза:
— Что вам?
— Добрый день! — поздоровался Артем и понял, что судья Костылькова его не узнает. — Я — адвокат Павлов.
— Ну и? — подняла брови судья.
— Помните, я подавал иск от имени Губкиных? Несколько дней назад.
— Не помню. Что дальше?
Судья выглядела настолько непробиваемой и апатичной, что Павлов поспешил уточнить:
— На прошлой неделе. Я еще предложил необычный ход…
В глазах судьи что-то промелькнуло. Она определенно узнала этого адвоката, но ни сил, ни времени говорить о чем-либо, помимо дела, у нее просто не было.
— Товарищ адвокат, у меня в производстве две сотни дел. Это вам не в телесуд играть. У меня реальные дела и реальные люди. Не тратьте мое и свое время. Что вы хотели?
Костылькова как бы случайно повернула к Павлову подставку под карандаши. На ней витиеватым золотым шрифтом красовалась надпись: «Заходи тихо, проси мало, уходи быстро!» Артем усмехнулся.
— Понял, ваша честь. Зашел тихо, уйду быстро. Попрошу мало. Всего две вещи. По иску Губкиных прошу вернуть исковое заявление.