Вивьен медленно подходит ко мне.

– Элис… такое поведение просто недопустимо. Я не потерплю этого в своем доме. Понятно?

Я киваю.

– А ну, встань! И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я повинуюсь. Дэвид улыбается из-за спины матери.

– Всю одежду – в стирку, принять душ и переодеться. Я не допущу такой… неряшливости, все равно, здорова ты или больна. Я думала, что ясно выразилась по поводу случая в ванной и ты меня поняла. Но как видно, я ошиблась.

Не знаю, что на это ответить, и молчу.

– Я смотрю, у тебя не хватает воспитания даже извиниться.

Понимаю, что сейчас Вивьен назначит мне кару, и холодею в ожидании. Терпение у нее, судя по голосу, лопнуло. Если попросить прощения, это, наверное, немного ее смягчит, но я не могу подобрать слов. Я превратилась в глыбу льда.

– Ну хорошо, как знаешь. С этого дня ты вообще не будешь больше одеваться. Я заберу всю твою одежду и унесу на чердак вместе с вещами Флоренс. Будешь ходить в сорочке и халате, как пациенты в желтом доме. Поняла?

– Но… Как же анализ ДНК? Мне надо съездить.

У меня дрожит голос.

Ее щеки заливает краска. Здравым возражением я ее разозлила. Выдумывая наказание, в гневе она позабыла, что нам предстоит ехать в больницу в Рондсли.

– Ни слова больше! – Губы натянулись и побелели от злости. – И сейчас же сними с себя эту мерзость! Отдай мне, я сама постираю. Стыдись: ты задаешь близким лишние хлопоты своими… грязными демаршами.

Вивьен отворачивается к окну. Дэвид ухмыляется.

Стаскивая свитер, начинаю считать про себя. Мой белый лифчик тоже в желто-оранжевых разводах, снимаю и его. Ухмылка Дэвида все шире. Он кивком показывает на пояс моих брюк, где темнеет клякса бурого соуса. Я знаю, что для Вивьен малейшее пятнышко на одежде – уже катастрофа. Трясущимися руками спускаю брюки. Только бы под ними не осталось следов!

Вивьен оборачивается. У нее отваливается челюсть и дрожит кожа на шее.

– Это еще что ты выдумала?! – кричит она.

Я в растерянности замираю.

– Надень брюки! Как ты смеешь? Ты где находишься, в массажном салоне? Как ты можешь заголяться посреди моей кухни?

– Но… вы же велели мне раздеться, чтобы все постирать.

Я всхлипываю. Дэвид ладонью загораживает радостную гримасу, но Вивьен и так ничего не заметила бы. Она пышет яростью, уверенная, что я нарочно ее дразню. У меня текут слезы, и я прикрываю голую грудь скрещенными руками. Я больше не могу терпеть унижение и несправедливость.

– Я думала, вы хотите, чтобы я прямо сейчас… – пытаюсь я оправдаться, но понимаю, что это бесполезно. Вивьен я отвратительна.

– Я хотела, чтобы ты пошла наверх, вымылась и переоделась, а потом принесла грязную одежду мне. Я не просила устраивать стриптиз средь бела дня у меня на кухне. Даже шторы не задернула! Тебя мог увидеть кто угодно!

– Простите.

– Не желаю слушать! Элис, ступай вымойся и надень чистую сорочку. Живо!

С плачем бросаюсь вон. Всякий раз я думаю, что худшее позади и ничего ужаснее быть не может, и всякий раз обманываюсь.

Этот последний позор горше всех прежних, поскольку я сама его навлекла. Конечно, Вивьен вовсе не заставляла меня раздеваться прямо на кухне. Я должна была это понять и поняла бы, если бы Дэвид своими пакостными затеями не довел меня за эти дни до такого состояния. Он исказил мое восприятие действительности, затуманил рассудок. Наверное, радуется теперь, что я сама себя уничижаю, как ему и не снилось, сама с готовностью позволяю вытирать о себя ноги.

Запершись в ванной, рыдаю. Нос распухает, и все плывет перед глазами. В зеркало глядеть боюсь. Как долго еще ждать пятницы! В пятницу полиции волей-неволей придется вмешаться, и мне наконец окажут помощь. Но в кого я превращусь к тому времени? Смогу ли я нормально ухаживать за моей девочкой, даже если повезет и у меня будет такая возможность? Впервые я не уверена.

– Не понимаю я вас, – Винни Лоуи устало покачал головой, – раздуваете из мухи слона. Зачем?

– Кокаин относится к веществам класса А [29] , – пояснил Саймон.

Винни – вылитый бульдог на транквилизаторах – сидел напротив Саймона в допросной полицейского участка. Его адвокат – тихая дама средних лет в дешевом костюме – до сих пор ни разу не открыла рта, только время от времени вздыхала.

– Да, но я же не продавал его. И там было-то всего ничего – для личного употребления. Незачем волну гнать…

– Администрации клуба так не кажется. Дурь ты прятал у них, и не где-нибудь, а в игровой. В пеленальном столике. Забавная деталь.