Шрифт:
— Нет. Пух живет в иллюзии. Он уже считает себя настоящим медвежонком. Ест мед. Боится пчел.
— Пиноккио становится настоящим мальчиком?
— Приложив немало усилий и пройдя множество испытаний, да.
— Это вдохновляет, — решил Харкер.
— Да. Действительно вдохновляет.
Харкер, задумавшись, пожевал нижнюю губу.
— Ты умеешь хранить секреты?
— Да. Я — священник.
— Это страшноватый секрет.
— Вся жизнь страшноватая.
— Чистая правда.
— Если уж на то пошло, это была тема моей последней проповеди.
Харкер поставил стакан на стол, поднялся, встал перед Дюшеном.
— Но я скорее взволнован, чем испуган. Это началось два дня назад, и процесс набирает силу.
Поднялся и Патрик, ожидая продолжения.
— Подобно Пиноккио, я изменяюсь.
— Изменяешься… как?
— Виктор лишил нас способности продолжения рода. Но я… я собираюсь кого-то родить.
Когда Харкер задирал широкую футболку, на его лице отражалась скорее гордость, чем страх.
Из-под кожи и слоев поверхностного жира на животе Харкера проступало лицо. Оно напоминало посмертную маску, но двигалось: слепые глаза перекатывались под веками, рот открывался в молчаливом крике.
Отпрянув в ужасе, отец Дюшен перекрестился, прежде чем понял, что делает.
В дверь позвонили.
— Родить? — возбужденно переспросил он. — Почему ты думаешь, что это будут роды, а не биологический хаос?
Лицо Харкера заблестело от пробившего его пота. Он опустил футболку, явно раздосадованный такой реакцией.
— Я не боюсь. С чего мне бояться? — Но в том, что он боится, сомнений не было. — Я убивал. Теперь вот создаю. И благодаря этому все более становлюсь человеком.
В дверь позвонили вновь.
— Нарушение клеточной структуры, метастазы, — гнул свое отец Дюшен. — Какая-то фатальная ошибка Виктора.
— Ты завидуешь. Вот ты какой… завидуешь. Завидуешь в своей девственности.
— Ты должен пойти к нему. Получить его помощь. Он найдет выход.
— Он найдет, в этом можно не сомневаться, — кивнул Харкер. — На свалке мне уже приготовлено место.
В дверь позвонили в третий раз, более настойчиво.
— Подожди здесь, — сказал отец Дюшен. — Я сейчас вернусь. Мы что-нибудь придумаем… Подожди.
Он закрыл дверь, выходя из кабинета, пересек гостиную, направляясь к прихожей.
Открыв входную дверь, оказался лицом к лицу с Виктором.
— Добрый вечер, Патрик.
— Сэр. Да. Добрый вечер, — ответил отец Дюшен, изо всех сил стараясь не выдать охватившую его тревогу.
— Просто «добрый вечер»?
— Извините. Что? — Когда Виктор нахмурился, Дюшен все понял. — О, да. Конечно. Заходите, сэр. Пожалуйста, заходите.
Глава 88
Тени мотыльков проносились по лицам Христа, Будды, Амен-Ра.
На чердаке над квартирой Харкера Карсон, Майкл и Дукалион стояли у коллажа изображений богов, занимающего всю стену, перед которым Харкер, должно быть, проводил десятки часов.
— Этот коллаж передает такую тоску, — сказала Карсон. — Он источает сердечную боль, которая мучила Харкера.
— Не стоит так уж ему сочувствовать, — посоветовал Дукалион. — Харкер соглашался на любую философию, лишь бы она заполнила пустоту внутри.
Он сорвал изображение Христа в Гефсиманских садах, изображение Будды, и под ними открылись другие лица, поначалу загадочные.
— Бог был у него лишь самой последней навязчивой идеей, — объяснил Дукалион.
По мере того, как сдирались изображения богов, из-под них проступал новый коллаж, нацистских образов и символов: свастика, Гитлер, шеренги марширующих солдат.
— Под лицами традиционных богов — другой бог, который его подвел, — объяснял Дукалион. — Бог насильственного изменения общества и расовой чистоты. Таких так много.
Возможно, наконец-то полностью убежденный в том, что Дукалион — тот самый, за кого себя выдает, Майкл спросил: «Как вы узнали, что будет второй слой?»
— Не только второй, — ответил Дукалион. — И третий.
Когда Гитлера со всеми атрибутами его рейха сорвали со стены, им открылись дьявол, демоны, сатанинские символы.
— Отчаяние существа без души со временем ведет к полной безысходности, а безысходность рождает навязчивую идею. Если такое произошло с Харкером, мы видим только начало.