Фредди вздохнул, вспоминая дурацкий тетрадный листок в своем кармане.

— И по всему видно, что так он «черной овцой» и останется. В чем, в чем, а в этом я могу на него положиться, как и ты на своего Джала.

Пивовала не верил собственным ушам.

А Фредди проникновенно смотрел на ошарашенного друга.

— Пройдет еще несколько лет, у наших детей появятся собственные семьи. Дела перейдут в их руки… у нас не будет ни забот, ни хлопот. А скажи мне, может человек жить совсем без забот? Без необходимости что-то делать? Он тогда уже не человек, а бесполезное существо, живущее в ожидании смерти… Но нам с тобой эта участь не грозит: от нее меня спасет Язди, а тебя Джал. Они будут неиссякаемым источником всяких проблем, от которых наша с тобой кровь будет то вскипать от ярости, то бурлить от волнения… Нет, нам с тобой не будет покоя от наших сынков!

Пивовала разволновался и сунул в нос такую понюшку табаку, что целую минуту не мог отчихаться. Ему почудилось, что Фредди не в себе…

После ухода Пивовалы Фредди вынул из кармана конверт, расправил смятый листок и снова перечитал строки, написанные красивым, с наклоном, почерком:

Фредди чувствовал, как злобно бьется жилка на виске. Сознание того, что его сын способен писать такой слюнявый бред, приводило его в ярость и ужас. Фредди понимал, что стихи есть стихи, ему могла даже нравиться «Атака легкой кавалерийской бригады» [1] , но это…

В холодном гневе дописал он под последней строкой:

«Если уж ты мыслишь и ведешь себя как евнух, почему бы тебе не надеть браслеты сестер? И не смей вырывать листки из школьных тетрадей!»

Фредди сунул листок в чистый конверт и адресовал его Язди.

Борьба между отцом и сыном приобретала все большую напряженность. Фредди был немногословен и строг, Язди мрачен и замкнут. За столом оба хранили молчание, вечерние беседы утратили былую прелесть, поскольку Фредди больше не улыбался, а раздраженно морализировал.

Через неделю Фредди обнаружил новое стихотворение:

Поднявшись вечером домой, Фредди застал Язди одного в столовой. Юноша мрачно повернулся к отцу худой спиной, намереваясь удрать к себе, но Фредди окликнул его.

— Я исправил здесь ошибки, — сказал он, протягивая сыну скомканный конверт. — Зря тебя учили, только и умеешь, что сопли вокруг девок распускать. В каждом предложении ошибки!

— Ты плохо знаешь английский, — отпарировал Язди. — Не говоря уже о поэзии.

Фредди побагровел. Он так гордился своим английским, что оценка сына неожиданно больно ранила его.

— А Рози Уотсон? — спросил он. — У этой шлюхи как с английским?

— Как ты смеешь говорить гадости о девушке, которую никогда не видел? — загремел Язди.

— Не видел? Я ее не только видел, я с ней спал. Она самая обыкновенная уличная девка. Если тебе интересно, могу сообщить, что мистер Аллен сказал о ее грудях — как яйца в мешочек.

Язди побелел как бумага.

— Ты ее в глаза не видел… ты лжешь, отец, просто лжешь!

— А ты спроси у Алла Дитты… Поговори с ним, он и тебе устроит рандеву с ней на Алмаз-базаре.

Фредди настолько распалился, что не сразу осознал результат своих слов. Язди зашатался, будто на него посыпались удары. Он так побледнел, что Фредди испугался, как бы сын не упал в обморок. Он потянулся к сыну, но тот шарахнулся к стене.

— Врешь! Врешь! — выкрикнул он и хлопнул дверью.

Язди не вышел к ужину, а с наступлением темноты тихонько ушел из дому и вернулся очень поздно.

Три следующих дня он провел, запершись в своей комнате. К нему стучались, его звали, но Язди не откликался. Он не принимал пищу, брал только кувшин с водой, который мать ставила под его дверью. Путли сходила с ума.

На второй день терпение Джербану лопнуло, и в течение целого часа дом ходуном ходил от ее негодующих криков: одному богу известно, что наговорил ребенку ее зятек! Мальчик чувствительный, совсем еще неопытный, ранимый, а Джербану ли не знать, какой скотиной может быть его отец! Бесчувственный эгоист! Теперь внук расхворается, не умер бы, не дай бог! И так на него смотреть страшно — кожа, кости и глазищи! Разве это отец? Спросите Джербану. Она никогда не боялась говорить правду в глаза. Чудовище, а не отец! Чудовище, а не зять! Чудовище, а не муж! Враг рода человеческого! Боже мой, боже мой, что же случилось, что он там наговорил ребенку?