— Там будет видно. А пока что верните Чугуеву все, что взяли.

— Как скажете. Только лампа и примус не евоные, а Игната Васильевича. Покамест его нет, я им хозяйка.

— А продукты? Солома?

— Солому в колхозе выписала. Картошка, масло да соль — действительно, с кулацкого стола. Спросила Федота Федотыча про цену, он засмеялся да рукой махнул.

— А мясо?

— Мясо нынче дешевле репы. Нынче у нас и телят режут, и свиней режут, и овец режут. Раскулачки боятся. По дороге выпросила у бабки поросятинки, думала, угожу.

— Что за бабка?

— Не ваша забота. Хотите — берите, не хотите — сама погрешу, оскоромлюсь.

Вошел Емельян. Глянул на Катерину, сделал вид, что удивился.

— Вот это да! Дня не прошло, а она обратно при начальстве.

— Эх, влепила бы я по твоей симпатичной рожице, — откликнулась она и повернулась к Роману Гавриловичу. — Ну, как решили? Обратно картошку тащить?

— Вот рубль за свинину, а остальные продукты вернете хозяину.

— Какому хозяину? — вскинулся Емельян. — Федоту Федотычу? Да ты в уме, Роман Гаврилович? Катерина у нас член правления. Имеет полное право у кулака картошку реквизировать. Если что, он у меня век не проморгается.

— Это правда? Вы член правления?

— Не верите? — Катерина усмехнулась. — Не с того боку рыло затесано? Председателев у нас много, а колхозников нет… Давай-ка, Митя, залазь на печь. Распуши соломку. Накрывайся тулупом. Тепло? Вот и ладно… Роман Гаврилович, я пойду. Теперича у вас тут главный командующий.

Она оделась, запеленалась платком и шепнула Мите:

— Задерни занавеску. На-кось яблочко. Ешь.

— Не хочу. Пускай его кулаки едят.

— Как скажешь.

Катерина ушла. В печи потрескивали дрова. За окном пела и плакала вьюга. Митя зарылся в солому затих и услышал много интересного.

— Вот и маракую, — тихонько говорил Емельян, — намекнуть Катьке про френч или погодить. Аж голова вспухла.

— Зависит от того, какие у тебя с ней отношения, — сказал папа.

— Пока что отношениев нету. Баба огнеупорная. Полный год с ней гулял, а все без толку. На танцы согласная, а поглубже — ни-ни. «Распишемся, тогда пожалуйста, а до того — руки прочь от Китая». А-а, думаю, чего бояться. Не век же бобылем жить. Решил расписываться. Все вроде было в порядке. И вдруг она, ничего не сказавши, собирает свои манатки и безо всякого стыда переезжает на жительство от Федота Федотыча вот сюда, в этот самый дом, к председателю нашему Игнату Шевырдяеву. Не знаю, может, у меня родимые пятна капитализма не вывелись, а первое время плановал я порешить его как-нибудь втихаря… Черт поймет этих баб, что она увидала в этом утописте. Сядет и глядит на него, как сова. Полгода, как его нету, а она ждет. Прямо не знаю, что делать. Молчать вроде не годится, а объявлять ей — пристрелили, мол, твово Игната Васильевича, не поверит. Подумает, на арапа беру.

— Скорей всего, не поверит, — сказал папа. — Френч — улика надежная. Ты этого агронома где видел?

— Да я же говорю, в полеводсоюзе. После того как мы с тобой в райисполкоме стыкнулись, я побег в полеводсоюз. Сижу. Дожидаю начальства. Комната громадная, столов на десять. Так — барьер, за барьером столы. Гляжу, встает один, сивенький, очки на веревочке. И френч на нем горчичного цвета, под фасон Керенского. Помню, что видал я этот френч, а где, когда, из памяти вышибло. Аж ногой топнул. И как топнул, вспомнил. Да ведь это френч Игната Васильевича, товарища Шевырдяева! Сивенький повернул обратно, и тут я увидал на его спине три заштопанные дырки. Три пули всажено. У меня башка завертелась. Бросил все дела и побег в ГПУ.

— И что тебе там сказали?

— Объявили благодарность. А впрочем, горячки пороть не велят. Болтать не посоветовали. Одному тебе сообщаю.

— Правильно не посоветовали. Одежка эта досталась нам вместе с пушками и прочим барахлом Антанты. Ты что думаешь, что агроном убил Игната Васильевича, снял с него френч с дырками и форсит в нем всем напоказ? Ну так вот что я тебе скажу. Френч носил не один Игнат Васильевич. А даже если докажут, что френч действительно с его плеча, и установят, что дыры пулевые, надо приступать к главному — искать труп и виновника убийства. А Катерине станешь доказывать, она, конечно, подумает, голову морочишь, чтобы за тебя замуж пошла. Мой совет — обождать.

— Обождать бы можно, — Емельян отвел глаза. — Да кабы она, пока жду, кого другого не подманула… Без боя я ее не отдам.

Они еще тихонько поговорили, и Емельян ушел.

Новоселы принялись сооружать постели, Митя на печи, Роман Гаврилович за переборкой. Время летело быстро. Не успел Митя доесть картошку, а члены правления уже собрались.

Первым явился Семен Ионович Вавкин со своей засаленной папкой. Через несколько минут пришли еще двое: насквозь пропахший конюшней Ефим Пошехонов и Петр великий, не выспавшийся со вчерашнего рейса.

Петр первым делом поинтересовался, бывал ли Митя в Москве. Митя сказал, что не был.

— Хочешь повидать?

— Хочу.

Петр больно зажал Митины уши большущими ладонями, высоко поднял его и спросил:

— Видишь Москву?

— Нет.

— Зрение слабое. Проси отца, чтобы очки покупал.

И, отхохотавшись, стал доедать остывшую картошку.

В горнице было несколько стульев, две табуретки и длинная скамья. Пошехонов, заведующий конюшней, прислонившись к печи спиной, присел на корточки и так просидел до самого конца совещания, изредка подавая реплику «Правильно».