А в марте 1929 года машинное товарищество было объявлено лжеартелью за то, как говорилось в решении, что оно служило прикрытием кулацких элементов. Поскольку имущество машинного товарищества, в том числе и трактор «фордзон», было передано колхозу, потянулся вслед за трактором и Макун. Записался сам и отдал заработанного в товариществе коня. Первое время он послушно мотался на разнарядки к Игнату Шевырдяеву, на собрания, на правления, на ревизионные комиссии и на заседания комбеда. К осени глянул, ничего не получается, и решил из колхоза выписаться.

Он надел праздничную лазоревую рубаху, малиновые галифе с желтыми кожаными леями (которые вся деревня называла «инкубатор») и пришел к Семену за справкой.

— У тебя тут долго? — спросил его Емельян. — Закругляйся и мотай отсюда.

— Как Семен Ионыч найдут мое объявление, так и выйду.

— Не объявление, а заявление, — поправил Семен и разъяснил Роману Гавриловичу: — Не желает быть членом в колхозе. Второй месяц ходит. В колхозном списке числится, заявления об уходе нет. Что с ним делать?.. Нету твоего заявления, понял?

— Ищи лучше. Ты его своей рукой писал. В июне месяце. А в угле Игнат Васильевич резолюцию ставил: «Пущай идет на четыре стороны». Признаешь?

— Ну?

— Чего нукаешь? Тебе надо было эту резолюцию на правление вынести, а ты ее потерял. Кабы в июне вычеркнули, разве я бы сидел тут.

— Семен Ионыч! — крикнул Емельян. — Отцепись на минуту от своей папки. Тебе гостинец. Письмо из райкома. На Новый год шефы приезжают.

— Каки-таки шефы?

— С чулочной фабрики. Обмениваться опытом. Хлеб-соль припасай…

— Что я с ними буду делать? — проворчал Семен. — В снежки играться? Какой у нас опыт?

— Что значит, какой опыт? Двести восемьдесят пять десятин засеяли? Засеяли. Кирпичный завод возводим? Возводим.

— Ссуду хоть выхлопотал?

— Отказали начисто. Клим Степанович ругается — до сих пор колхоз незарегистрированный.

— Вона как! Шефов засылают, а колхоз не признают! — шумнула Настя.

— На эту тему пущай Семен с Догановским объясняется. А еще, Семен, срочно готовь документы на раскулачку Кабанова.

— Да ты что! За Кабанова с меня мужики голову сымут!

— А не раскулачишь — с тебя Клим Степанович голову снимет. Вот тебе циркуляр. Чтобы к концу года трех кулаков представил.

— Все? — спросил Семен упавшим голосом.

— А еще вызывает тебя следователь по делу о Шевырдяеве.

— Да ведь меня два раза вызывали!

— А теперича третий раз поедешь. Это не шутка: председатель пропал без вести… Ладно, хватит. После похнычешь. Думай, куда товарища Платонова определить.

— Может, пока в читальную избу?

— А там тепло? Ключ где?

— Настя, где ключ от читальной? — спросил Семен. — Деду Архипу вроде отдали.

— Дед Архип месяц как помер.

— Что теперь делать-то? — Семен плюнул на пальцы и торопливо принялся листать бумаги.

— Ты что, вовсе очумел? — ласково пожурила его Настя. — Ключи в папке ищет. У Катерины надо спросить. Обождите, сбегаю.

— У Катерины надо спросить, — тупо уставился Семен на Макуна. — Ну чего ты тут сидишь? Задурил ты меня, честное слово. И с бабой никакого сладу нету. Всю документацию извела. Куда папку не спрячу, все одно тащит. То ей окно заклеивать, то ребятишек подтирать, то стекло чистить… Бумага казенная, а она кульки крутит… Ей-богу, голова кругом… Ладно, Макун, шут с тобой. Давай я тебе снова заявление напишу. Ты подпишешь, а я резолюцию наложу.

— Ловко придумал! — усмехнулся Макун. — Выходит, я в июне из колхоза ушел, а ты в декабре резолюцию наложил? Ловок!

— Я ловок, да ты ловчей, — возразил Семен. — Как налоги платить — колхозный процент несешь, а как колхозную землю пахать — так в Саратовской губернии груши околачиваешь…

— Кабы не чужие люди, я бы из тебя душу вынул, — Макун стукнул большой рукой по столу. — Будь по-твоему. Пиши новую бумагу. И накладывай новую резолюцию: «Отпустить с первого июня…» Коня продавать надо, а то бы…

— Жеребец-то твой в колхозной конюшне? — спросил Емельян.

— При чем здесь жеребец? — раздраженно спросил Роман Гаврилович.

— Очень просто, — объяснил Емельян, прихлебывая чай. — На днях приказ вышел: дезертирам, бегущим из колхоза, тягла не отдавать.

— До особого распоряжения, — уточнил Семен.

— Ну да. До эпохи коммунизма, — продолжал Емельян, закусывая чай постным розовым сахаром, — а поскольку Макун подал заявление о выходе из колхоза летом, его жеребец под этот приказ не подпадает. Уведет из колхозной конюшни жеребца, и ничего ему за это не будет…