Таково было положение дел в колхозе имени Хохрякова, когда сани с Платоновым и Митей остановились у дома исполняющего обязанности председателя Семена Ионовича Вавкина.

Крыльцо в доме Вавкина было высокое, боярское.

У крыльца, держась за оглоблю пошевней, в голос ревела баба. Рядом топтался высоченный парень с маленьким, как у лилипута, лицом.

— Знакомьтесь. Наш активист, заведующий разумными развлечениями, — указал на него Емельян. — По крещению — Петр Алехин, а по-сядемски — Петр великий. А какой он, к черту, великий? Ему приказано доставить кулака Орехова в район, а он до сей поры не чешется.

— Хозяйка не желает, — вяло выговорил Петр.

— Чего не желает?

— Чего, чего… Не видишь, ехать не желает…

Митя глянул в пошевни. Там лежал бородатый мужик с закрытыми глазами.

— Не слушай его, Емельян! — ревела баба. — Я сама хошь куда поеду, да хозяин помирает… Язва открылась… К самому Семену Ионычу бегала, доказывала, что его до района не довезти… А Семен бумажки перекладывает… Обождите до завтрева, я ему отвар заболтаю… Ему фельдшера надо.

— Давай, Ульяна, езжай, — велел Емельян. — А то тут товарищ сурьезный, из округа прибыл. Осерчает.

Кулак вдруг выпрямился да простонал так зычно, будто его переехала машина.

— Комедию играешь? — Емельян подошел к пошевням. — Язва у него! Вон какую печку наел… Что посоветуешь, товарищ тысячник?

У Романа Гавриловича дернулись желваки.

— Хлеб сдал? — спросил он.

— Нет. На него пятикратный штраф наложили.

— Заплатил?

— И штраф не заплатил. А хлеб у него есть. Беднота ему сбрую несет, ведра, холсты, а он за это зерно отсыпает.

Заметив укор в зеленых, как дикое стекло, глазах Мити, Роман Гаврилович рассердился.

— Так чего церемониться? Постановление от пятого августа есть? Есть. Везите, и дело с концом.

— А бабу как? — вяло поинтересовался Петр. — Вожжами вязать?

Ему явно не хотелось пускаться в дальний путь к вечеру.

— Не хочет садиться, — сказал Роман Гаврилович, — пускай ногами бежит… Пошли, Митя.

Под бабий вой они поднялись на крыльцо и вошли в теплый сумрак чужого жилья. В первую минуту Мите все показалось очень грязным: и печь, и длинные скамьи, и шайка под глиняным рукомойником, и закопченная кринка.

Ни Вавкин, ни человек, сидящие за столом лоб ко лбу возле папки с бумагами, не обратили на вошедших внимания.

— Не она… — повторял человек с узким, заношенным лицом, следя за бумажками, которые перекладывал Вавкин. — И это не она… и это не она…

— Не дадут нам покоя, Макун, — закрывая сальную папку, поднялся хозяин. — Одну выдворили, других принесло…

Был он, как обычно, босой и в исподниках.

— Бог в помочь, Семен Ионыч! — не смущаясь, провозгласил Емельян. — Ладно тебе бумагу слюнявить. Радуйся! Еще двух колхозников добыл!

С полатей донесся дребезжащий старческий голос:

— Кашки подадут?

— Папаша, стукну! — цыкнула было жена Семена Настя, но, уразумев, кто такой Платонов, принялась раздувать самовар. Семен натянул штаны.

— Значит, ты и есть тысячник? — спросил он Митю.

— Не тысячник, а двадцатипятитысячник, — вмешался Роман Гаврилович. — Тысячниками величали купцов толстопузых — они тысячи в кубышки прятали.

— У вас, значит, больше? — спросил Макун.

— У меня в мастерских средняя зарплата сто тридцать рублей в месяц. Такая и здесь. А двадцатипятитысячники мы потому, что двадцать пять тысяч рабочих партия призвала подымать отстающие колхозы, поскольку вы публика темная и госпоставок не тянете. Еще вопросы будут?

— Будут, — не испугался Макун. — Неужто на Руси цельных двадцать пять тысяч дерьмовых колхозов наплодили?

— Ладно тебе, — шумнул Емельян. — Люди с дороги, голодные.

— Стоят — значит, не голодные, — отозвался Макун. — Которые голодные, те лежат.

Настя стукнула на стол чугун с тушеной говядиной и картошкой (мяса в ту зиму в Сядемке было завались) и сквозь зубы, но ласково сказала мужу:

— Закрывай свою канцелярию. Привечай гостей. А ты бы, Макун, хоть сегодня голову ему не морочил.

— Не гони меня, Настасья свет батьковна. Я не на поминки пришел, а к исполняющему обязанности председателя. Пущай способствует, исполняет обязанности. Объявление найдет, уйду.

Макун был мужик тертый. С детства батрачил, бродяжил из волости в волость, ночевал в чужих избах, и рот у него всегда был открытый.

Только Федоту Федотовичу удалось приручить шатуна. К 1928 году машинное товарищество разбогатело, и Федот Федотович принял Макуна без пая, научил заправлять трактор «фордзон», а потом и за руль посадил. Раньше ходил Макун неприбранный: не бритый и не бородатый. Узкое, как бы стиснутое с боков лицо его темнело клочковатой щетиной. В товариществе стал бриться, подумывать о женитьбе, рот у него закрылся.