— Не надо этого фиксировать, Митя, — сказал Догановский. — Переходите к выборам.

Пока говорил Чугуев, к проходу решительно проталкивалась девушка в истертой бархатной теплушке. Из серого, по-монашески подвязанного платка выглядывало красное, словно только от печки лицо с маленьким носиком и большими, как у телки, ресницами. На вид ей было лет шестнадцать. У стола она встала боком и робко спросила неизвестно кого, председателя или слушателей:

— Можно сказать?

— А ты кто такая, сударыня? — спросил Догановский.

— Я Верка.

— Какая Верка?

Несоответствие детского голоса и зрелой непреклонности сбивало его с толку.

— Жена Тимохи Вострякова, — объяснил Емельян, — того самого.

— Вот оно что, — Догановский встал. — Молодые кадры! Поприветствуем, граждане, Верочку!

— Зачем мне хлопать? — Вера махнула взрослой рабочей рукой. — Я не выступать. У меня просьба. Тимоша не велел мне сюда идти, а я пошла… Если смолчу, век стану маяться. Прошу я вас, всеобщее собрание, коровушку не отбирать. Мне ее тятенька в приданое подарил… Пущай она будет колхозная, а живет у нас. На что она вам? Корова стельная, молока не дает. Через месяц причинять начнет.

— Не понимаю, — прервал ее Петр. — Крупный рогатый скот должен содержаться в коллективном хлеву. У кого в избе скотина, сам превращается в скотину.

— Она у тебя в избе живет? — сощурился Догановский.

— В избе, в избе, — радостно закивала Вера. — Куда ее девать? Холодно.

— Видишь, ты какая. У тебя, можно сказать, медовый месяц, любовь в разгаре, а ты, красивая и развитая, ночуешь в одной комнате с мужем и с коровой. Неловко.

— Что сделаешь. Она породистая. Деликатная. Ярославка. В колхозном хлеву не выживет.

— Не твоя забота. За корову правление отвечает, — сказал Петр.

— А за курей кто мне ответит? Никто. Только Тимоша в колхоз заявление подписал, пришли с мешком и четырех курей унесли. Побегла я их проведать. Зашла в курятник, осподи! В поилке лед. Куры снег едят. Думаю, пущай делают, что хотят, а заберу я своих домой, пока подвески не отморозили. Искала, искала — ни одной не нашла.

— Разве найдешь? — сказал Петр. — Их там, почитай, две сотни.

— Коли были бы, нашла бы! Они вдвое больше колхозных. А что искать, когда в углу дыра. Не то что хорек, лисица заберется.

— А все-таки, красавица, по двадцать яиц с несушек колхоз дал, — мягко напомнил Догановский.

Активисты захлопали.

— Они на бумаге дали по двадцать яиц, товарищ председатель, — Вера вроде бы позабыла, что она на собрании, и разговаривала с президиумом, как дома. — Семен Ионыч произвел несушек в петухов, вот и повысилась яйценоскость. В птичнике двухсот голов нет, а в сводках сто петухов обозначено.

— Ишь, какая шустрая! Откуда у тебя эти цифры? — Догановский улыбнулся.

— Вчерась Тимоша свое заявление искал и наткнулся на сводку. Прочитал и спросил Семена Ионыча: если у нас столько петухов, чего они не кукарекают?

— Ничего он у меня не спрашивал, — сиротливо выкрикнул Семен сквозь смех присутствующих.

— Спрашивал, спрашивал! Вы, дяденька, позабыли. Помните, вы ему ответили: горло застудили, вот и не кукарекают… А хоть и двадцать — разве это достижение? Чтобы кура яйца давала, ее кормить надо. А чем у вас курицу кормят? Гнилой пшеницей. Из амбара семенной фонд таскают и птице скармливают. Зашла я в амбар, поглядела на ваш семенной фонд. Пшеница гниет на сыром полу, гниет и температурит…

— Верно! — поддержали из дальних рядов. — И чечевица не сортирована…

— Верно, оно, может, и верно, а кто ее в амбар допустил? — спросил Петр.

— А чего меня не пускать? У меня ни мешка, ни ведра. Шубейка без карманов. Стою я там, вою. Если курей зимовалым зерном травят, как же мою коровушку кормить станут? Ладно, если до сретенья сена хватит, а дальше как? А коровушкам-то не только сена, им свеклы надо, репки…

— Ты, Верочка, девушка интересная, — плаксиво заговорил Догановский. — Но даже очень интересным девушкам не к лицу срамить отцов и дедов… Мы празднуем рождение колхоза, а ты костеришь всех без разбора… Нашла время. Руководство района к вам всей душой: круглую печать вам доверило, штамп доверило…

— Значит, коровушку не заберут? — Вера оживилась.

— Ты ровно дитя. Есть решение центра. И колхоз обязан это решение выполнять.

— Так ведь, Клим Степанович, решение писано для правдашного колхоза, где хлев теплый и кормов в достатке.

— Ваш, выходит, колхоз неправдашный?

— Ну, не то чтобы неправдашный, а как вы сами сказали, дикий.

— Не передергивай! Я говорил — был дикий. А на данный момент зарегистрирован и имеет круглую печать.

— Ой, товарищ председатель. Ну пущай лысому дали круглую печать. Разве от нее он станет кучерявый?