— Почему же, если вы камень, на Макуна откликаетесь?

— Зовут — и откликаюсь.

И вспомнились Макуну давние годы, когда был он не Макуном, а Макаркой. Отец его беднел, выпивал и зверел. Макарка убежал из дома и нанялся в экономию на должность — куда пошлют. Было в экономии стадо коров — голов сорок. Доили их на пастбище, на клеверах. Макарка тащил подойник к подводе, сливал молоко в бидон и бежал с порожним ведром к стаду. Под коровами сидели доярки в белых халатах. Коровы были отборные. То и дело раздавался крик: «Макарка, ведро!» И повадился голодный Макарка питаться на ходу. Макнет пальцы в ведро и сосет сладкие сливки. И прозвали доярки его Макуном…

Всего этого Макун рассказывать Мите не стал. А прощаясь, пояснил:

— Макун — название заморское. Поскольку Петр по-нашему — камень, постольку Макун обозначает сурьезный предмет.

Догановский обещал посетить Сядемку 5 февраля. Чем меньше дней оставалось до его приезда, тем мрачней становился Роман Гаврилович. Он привык глядеть правде в очи. А правда была такова, что за две пятидневки его председательства ничего не изменилось. Конечно, с помощью правления он принял меры по утеплению хлева, конюшни, птичника, заново назначил бригадиров, наладил учет трудодней, собственноручно выписывал наряды, но дело не шло. Колхозники трудились «по силе-возможности» — бестолково и нехотя.

Чтобы вывести хозяйство из летаргии, надо ухватиться за главное звено. А угадать это звено Роман Гаврилович не мог.

Он пробовал советоваться с крестьянами, с каждым в отдельности, за чайком, в спокойной обстановке, разговаривал так же, как с рабочими в железнодорожных мастерских, был ровен, рубаху-парня не изображал, под деревенский жаргон не подлаживался. Такое обхождение было сядемцам по душе, но изменить их взгляды не удавалось. За намеками и недомолвками чуялась твердая уверенность, что колхозы — затея дохлая. Надо терпеть и пережидать. Может, переворот будет, а может, верха образумятся.

Одним из последних собеседников оказался Макун.

Когда Роман Гаврилович явился к нему без приглашения, хозяин было напугался.

— Я пришел к тебе с вопросом, Макар Софоныч, — приступил прямо к делу Роман Гаврилович. — Объясни ты мне по-человечески, чего ты от колхоза шарахаешься, как черт от ладана.

Макун успокоился. Гость не собирается ни на работу наряжать, ни налоги требовать.

— Так ведь я, Роман Гаврилыч, не первый день шарахаюсь. Скоро год, как прошу ослобонить.

— В том и беда. Скоро год, как не работаешь, а на сторону глядишь. Неужели непонятно, что для тебя, как и для всех тружеников деревни, колхозный путь единственный и неизбежный. Почему ты бежишь? Притесняют тебя, что ли, здесь, обижают?

— Меня обидеть невозможно, Роман Гаврилыч. Я сроду мужик терпеливый. Положи на стол кусок сала — не трону. Час будет лежать — не трону. Нет, людям меня не обидеть, Роман Гаврилыч. Меня земля обижает. Сколько я ей, матушке, кланялся. Сколько маялся без выходных и без проходных, а спать все одно ложился голодный…

— Потому-то и собирают крестьян в колхозы, — объяснил Роман Гаврилович. — Единоличнику, а особенно батраку по отдельности из нужды не выйти. А вот в коллективе тебе голодать не придется. И громадное большинство крестьянства это хорошо понимает. Не случайно колхозное строительство пользуется небывалым успехом. Тебе известно, что в данный момент крестьяне идут в колхозы волостями, районами и даже целыми округами?

— Известно. А я, если сказать правду, не уважаю ни деревню, ни цельные округа с самого детского возраста. Что за жизнь: зимой стужа, летом грозы лютые — то бабу убьет, то изба загорится… Ничего тут не наживешь. Век тут живу, а все, что нажил, нажил в городе.

— Что ты нажил? — начал сердиться Роман Гаврилович. — Погляди. Что у тебя есть? Галифе с леями да развалюха с прусаками. Даже бабы не завел.

— У меня конь есть, — сказал Макун с достоинством. — Бабы у всех, а конь не у каждого.

— Это сивый-то мерин?

— Ты моего коня не задевай. Никакой он не мерин, а самый настоящий конь орловских кровей. А что ему в вашем колхозе ногу отморозили, то в городе бы за такие дела я бы возмещение стребовал.

— Не понимаешь ты меня, Макар Софоныч. Я тебе добра желаю, а ты…

— Коли добра желаешь, посодействуй перед товарищем Орловским, чтобы меня из колхоза отпустили. Сам говоришь, мужик идет к вам целыми волостями. Вон у вас сколько народу. На что я вам?

— Что значит — на что? Сходил бы, в курятнике дыру бы заделал.

— Чудно, Роман Гаврилович. Как это я ни с того ни с сего сорвусь с места и побегу дырки латать. Курятник-то не мой.

— Курятник колхозный. А ты колхозник.

— Колхозников у тебя на сегодняшний день пятьдесят дворов. Или я красивше всех?